Вампиры очаровывают нас не тем, что кусают и питаются нашей кровью. Само по себе это не кажется привлекательным даже в исполнении какого-нибудь задумчивого красавца или же пылкой девы. Но добавьте сюда способность жить практически вечно, застыть в потоке времени и никогда не стариться - и это уже совершенно меняет дело. Вампиры восстают против времени и побеждают! Ведь сам смысл их существования в том, чтобы восставать против власти времени. А разве не в этом суть юности? Окунемся в царство бессмертных! Отправимся в путешествие по чудесным историям, собранным на этих страницах. И мы вместе, пусть временно, обретем частицу бессмертия. В нашей библиотеке вы можете бесплатно почитать книгу «Бессмертные». Чтобы читать онлайн книгу « Бессмертные » перейдите по указанной ссылке. Приятного Вам чтения.
Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
Итак… и какого же черта вас, подростков, так тянет к вампирам? Ну хорошо, у меня есть кое-какие соображения на этот счет. Как и для любого зрелого, рассудительного человека старше тридцати, да еще и родителя, для меня естественно полагать, что их очарование как-то связано с… неужели с сексом? Признаюсь, что впервые прочла «Интервью с вампиром» сразу после его выхода в свет. Я не стану называть год, чтобы не пугать вас своим преклонным возрастом, но замечу, что мне тогда было шестнадцать и меня определенно увлекла и раздразнила неприкрытая сексуальность вампиров Энн Райс.
Но, пустившись в это путешествие по переулку Памяти, я поняла, что придется выдать не только свой возраст. Если быть честной с собой и с вами, я должна добавить, что причины привлекательности вампиров куда сложнее обыкновенного вожделения, ее нельзя объяснить лишь буйством гормонов и торжеством простейших инстинктов.
Я проглотила книжку Энн Райс а затем перешла к «Дракуле» Брэма Стокера и восхитительным «Хроникам Сен-Жермена» Челси Куинн Ярбро не только потому, что они эротичны, — это было бы слишком явным упрощением. В подростковом возрасте я увлеклась вампирами, поскольку отождествляла себя с ними.
Вот теперь мои взрослые читатели качают головами.
«Каст куда-то занесло… опять», — думают они.
Конечно, это звучит дико. Как может подросток семидесятых годов — или, к примеру, начала двадцать первого века — «отождествлять себя» с вампирами? Следите за моей мыслью. Будучи подростком, я где-то в душе понимала вампиров, поскольку в глубине своего переполненного гормонами существа верила, что тоже бессмертна. Это естественная уверенность, идущая рука об руку с юношескими прыщами и уроками вождения, подростковыми страхами и школьными баллами, и, пока я не вернулась к этому в воспоминаниях, я и не осознавала, почему на самом деле стремилась проглотить все легенды о вампирах, какие только могла найти.
Задумайтесь об этом. Вампиры очаровывают не тем, что кусают нас и питаются нашей кровью. Ведь само по себе это не кажется привлекательным, даже в исполнении томного задумчивого красавца или пылкой девы. Но добавьте сюда способность жить практически вечно, застыть в потоке времени и никогда не стариться, — и это уже совершенно меняет дело. Вампиры восстают против времени и побеждают! Подростки это улавливают. Ведь сам смысл их существования в том, чтобы восставать против власти времени — выражается ли эта власть в появлении морщин, или в попытках родителей воспитывать отпрысков, или в грозящей всякому смерти. В этом все дело — по крайней мере, в значительной степени.
Надеюсь, теперь вы киваете и усмехаетесь.
«Каст никуда не занесло. Она стара, ясное дело, но ее не заносит. Пока», — думаете вы.
Разве удивительно, что Баффи произвела такой фурор? Ведь она олицетворяет саму суть подросткового бытия. Все, что касается Баффи и ее команды, — сплошное очарование. С одной стороны, для них конец света может случиться в любой день. С другой — Баффи кажется неуязвимой, и этому не мешает даже ее гибель, причем дважды! И в кого она влюбляется? В вампиров, конечно же. Да, Баффи гуляет и со смертными парнями, не желая признавать, что у нее никогда не выйдет ничего путного с обычными ребятами ее возраста (и вида). Ангел и Спайк стары и должны бы считаться чудовищами, но вместо этого Баффи чувствует в них родственные души и влюбляется в них. Почему — я имею в виду, помимо того, что они оба такие красавцы? Будучи вампирами, они символизируют все, что Баффи как подросток считает неотъемлемой частью себя: возможность жить бесконечно, не теряя очарования юности. И это работает! Спайк и Ангел вместе с Баффи привлекают и зрительниц, и вне зависимости от того, пятнадцать нам или пятьдесят, мы тоже хотим быть с ними — чтобы разделить всю прелесть достижимого бессмертия и вечной любви.
В этом направлении я веду игру и в собственном вампирском цикле для юношества «Дом ночи», который пишу в соавторстве со своей дочерью Кристин. В наших книгах героиня-подросток Зои Редберд сменяет жизни и миры — отказываясь от человеческого существования, чтобы вступить в мир вампиров, где она пройдет Превращение во взрослого вампира или умрет. Во время Превращения Зои изо всех сил пытается сохранить отношения со своим молодым человеком. Она не готова полностью принять магию, страстность и вечность вампиров, но в то же время ее неумолимо притягивает очарование этой расы, лучше всего представленной персонажами Эриком Найтом и Джеймсом Старком, в которых она видит олицетворение вечности. В более поздних книгах цикла появляется еще и таинственный падший ангел Калона — он действительно бессмертен в прямом смысле слова, — это и пугает, и привлекает Зои со все большей силой. А заодно с ней и читателей цикла.
Думаю, в легендах о вампирах есть кое-что еще, близкое именно подросткам, — страх, идущий рука об руку с обещанием вечности. Он похож на тот сладкий ужас, который вы испытываете, впервые задумываясь об уходе из дома. Вы хотите этого, предвкушаете и мечтаете об этом, но вас останавливает пугающая мысль, что стоит это сделать — и ничто уже не будет прежним. Однако даже сам этот страх волнует и зачаровывает. Вампиры несут на себе отпечаток того же волнения. Конечно, все мы можем преодолевать собственную нерешительность и тянуться к бессмертию, но, возможно, только подростки действительно готовы его принять, поскольку будущее для них пока туманно, зато жива вера в то, что вечность достижима, юность способна покорить смерть, а любовь побеждает возраст и безразличие.
Ведь разве не в этом суть юности? Всем нам в молодости кажется, будто мы бессмертны. Подростки уже достаточно повзрослели для того, чтобы ощущать грядущую зрелость и свободу, которую она дает, но в то же время еще достаточно юны для веры, что сумеют сохранить себя и не превратятся в копию родителей (страшная для них перспектива).
Именно это делают вампиры, и за это мы в них влюбляемся. Независимо от того, в какую именно легенду мы погружаемся, живем ли в мире Лестата, Эдварда и Беллы, Ангела и Баффи или даже моей Зои Редберд, — все очаровывающие нас бессмертные пытаются сохранить собственную личность и найти любовь, которая не угаснет на протяжении их долгих жизней. Они увлекают нас за собой, и, возможно, это путешествие кажется наиболее реальным именно тем из нас, кто все еще юн.
Следуйте за мной, ну же. Давайте вновь окунемся в царство бессмертных. Я ошеломлена разнообразием и яркостью историй, созданных чудесными авторами этого сборника. Всегда приятно навестить Морганвилль Рейчел Кейн. Снова приносит радость уже знакомое волшебство Танит Ли. Я улыбнулась миру Кристин Каст, где вампиры были созданы древними фуриями, как гордая мать — и как довольный читатель. Финал истории Клаудии Грэй о временах до войны Севера и Юга привел меня в восторг. В «Призрачной любви» Синтии Лейтич Смит меня приятно удивили повороты сюжета. От «Голубой луны» Райчел Мид у меня перехватило дыхание. Постапокалиптическое видение Нэнси Холдер подарило мне дикое, пугающее ощущение погони, а вампирическая сирена Рейчел Винсент приятно дополнила наше собрание легенд.
Я приглашаю вас присоединиться ко мне в путешествии по чудесным историям, собранным на этих страницах. Мы вместе будем зачарованы обаянием вампиров и тем самым — пусть временно — обретем частицу бессмертия. Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
По пути на работу я прохожу мимо обветшалого белого дома, где жил в детстве. Теперь его окна заколочены, дверь тоже. Полагаю, здание выставят на аукцион и, скорее всего, продадут по дешевке. Никто не стремится покупать жилье в городе Спирит, штат Техас.
Год за годом выпускники средней школы собирают вещи и уезжают: один или два — в колледж, остальные — на работу в большие города. А раз в две недели толпа собирается в похоронном бюро выразить свои соболезнования кому-то из стариков. Обслуживание смерти — самое доходное дело в городе.
Кажется, что каждый из нас либо умирает, либо уезжает. Но я никуда не собираюсь. Спирит — мой дом. Этот маленький кусочек мира важен для меня, и это говорит о многом.
— Коди! — окликает сзади звонкий женский голосок.
Не обращаю внимания — я никогда не был особенно разговорчивым.
— Коди Страйкер! — окликают меня опять. Это юная дочь новоизбранного мэра — того самого, который собирается превратить пустующие магазинчики на первых этажах в антикварные лавки, а заброшенные дома — в гостиницы «номер плюс завтрак» и предложить Спириту новое будущее. По крайней мере, так он утверждает. — Подожди, — просит она. — Мне нужно с тобой поговорить.
Я останавливаюсь, оборачиваюсь. Я сказал, никто сюда не переезжает? Стоящая передо мной девица — исключение из этого правила. Прошлой осенью Джинни Огастин и ее родня прибыли в Спирит после того, как банк забрал в счет долга их дом в Вудлендсе.
Обычно новичку приходится прожить в городе не меньше года, прежде чем он сможет баллотироваться на подобную должность, но никто другой на нее не претендовал, городской совет подписал отказ, и мистер Огастин прошел как единственный кандидат.
Девичья ладонь ложится на мой рукав; я мрачно гляжу на нее, и Джинни отдергивает руку.
— Я полагаю, мы прежде не встречались. Я…
— Я знаю, кто ты, — бурчу я, двигаюсь дальше и, искоса глянув на нее, спрашиваю: — Чего ты хочешь?
Она ошеломленно моргает, и меня слегка покалывает чувство вины.
— Что ж, — снова начинает Джинни, — кое-кто, видно, встал не с той ноги. Суть вот в чем: я собираюсь заняться продажей билетов для тебя. Круто? В смысле, билетов в кино, — добавляет она, так и не дождавшись от меня ответа. — На фильмы. Понимаешь, о чем я?
Я понимаю. Сегодня, в восемь вечера, впервые за пятьдесят с лишним лет вновь откроется кинотеатр «Старая любовь». Чтобы заплатить за него первый взнос, я после смерти дядюшки Дина продал треть его скота, древнее ружье и лодку. За все это я выручил сущие гроши, но и «Старая любовь» стоила недорого.
Мне спокойнее от того, что у меня есть место, где я могу проводить ночи, и цель — помимо утоления собственной жажды. И лишний предмет для размышлений — кроме той ночи, когда я в последний раз сцепился со своим дядюшкой.
Я иду дальше, — Джинни не отстает, но я пытаюсь не обращать внимания.
В свои шестнадцать она довольно симпатичная, среднего роста и с хорошей фигурой. Зубы у нее ровные и жемчужно-белые, длинные медово-золотистые волосы обрамляют дружелюбное личико. В сочетании с тесной зеленовато-голубой футболкой, на которой стразами выложено слово «нахалка», и выцветшими джинсами, обрезанными выше колена, это придает ей такой вид, будто она родилась и выросла в Спирите, — настоящей девчонки из захолустного городка.
Когда мы добираемся до кинотеатра, она настойчиво обходит здание следом за мной. С показной скромностью облокачивается на дверь, пока я выуживаю ключи из кармана джинсов.
— Важный вечер, — замечает она. — Волнуешься?
— Нет, — лгу я, отпирая засов, и уже из-за порога добавляю: — И не нанимаю работников.
— Правда? — переспрашивает Джинни и просовывает в дверную щель ногу, обутую в сандалию. — Ты имеешь в виду, что намерен управлять проектором, готовить попкорн, пополнять товары на стойке, пробивать чеки на еду и напитки, пылесосить ковер, добавлять туалетную бумагу и разбираться с… что там делают администраторы — со всей этой бумажной волокитой и счетами — и все сам? Подумай об этом, ковбой. Как ты собираешься продавать билеты и управляться с баром в одно и то же время?
Мне не хочется ее поощрять, но и злить тоже не хочется. В настоящее время мне не нужны лишние осложнения. Но лучше бы она просто ушла.
— Я не собираюсь продавать напитки и закуску.
— Как же, это ведь твоя прибыль! Сколько ты там назначил — три бакса за сеанс? Я знаю, люди в этих краях прижимистые, но ты вообще представляешь, во сколько тебе обойдется, скажем, одно электричество? На дворе лето. Это Техас. Подумай: одни кондиционеры чего стоят.
Честно говоря, этого я не учел. Не то чтобы я получил степень по деловому администрированию или чему-то в этом роде — все мое образование ограничивается средней школой. Закончил я ее пару недель назад, а до того каждое лето подстригал газоны, но кинотеатр станет моим первым настоящим делом, не связанным с работой на ранчо. Может, я слишком высоко замахнулся?
— Вдобавок, — продолжает Джинни, — страховка, налоги, а еще, возможно, тебе придется давать рекламу для привлечения приезжих. Основатели Спирита сыграли заметную роль на заре республики, а исторический туризм становится…
Все правильно, она же дочь политика.
— Достаточно. Заходи, — предлагаю я, открывая дверь шире, хотя и знаю, что еще пожалею об этом. — Поговорим.
Пока мы идем по служебному коридору, Джинни молчит. Тут, внутри, жарко и душно.
Интересно, что ей известно о трагической истории здания, о его давнишней славе — и известно ли хоть что-нибудь? О том, как в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году в здешней кладовке нашли мертвую девочку-подростка по имени Соня Митчелл. Еще одна девушка, Кэтрин — не помню фамилии, возможно, Фогель, — вообще исчезла бесследно. Как и Джинни, она незадолго до этого приехала в город, и ее тела так потом и не обнаружили. Обе девочки работали в кинотеатре. И — опять же как Джинни — им обеим было по шестнадцать лет.
Все в округе слышали эту историю. Время от времени здесь пытались устраивать вечеринки, но все они кончались тем, что участники разбегались, истошно вопя о привидениях.
Нет смысла отрицать, что в этом кинотеатре таится нечто зловещее. За последнюю неделю я многажды видел букву «С», нарисованную в пыли, и снова и снова стирал ее. Я мог бы поклясться, что раз или два слышал негромкий голос, идущий откуда-то изнутри здания. Заманчивый, мелодичный, женский… Он преследовал меня даже во сне.
Выйдя вместе с Джинни в вестибюль, я, несмотря на жару, не стал включать кондиционер.
Вместо этого я осмотрел свои новые владения, пытаясь представить, какими увидят их сегодняшние посетители. Это величественное помещение с огромной старинной хрустальной люстрой, построенное еще в те времена, когда хлопок был нашим королем. Золотые с багряным обои поблекли, кроваво-красный ковер обветшал, как и алая обивка кресел в зале — и в партере, и на балконах, — но здесь по-прежнему царит романтическая атмосфера и слышится шепот прошлого.
Кроме того, он нравился маме. Всякий раз, когда мы проходили мимо, она говорила, что «Старая любовь» — это призрак былой славы Спирита, напоминание о том, кем мы некогда были и можем стать снова.
— Ты умеешь управляться с кассой? — спрашиваю я Джинни, показывая на аппарат.
Она уже забавляется с ним. У меня есть только один, установленный на билетной стойке. Это старая модель, которую я заказал на аукционе Bay.
— Хмм, — тянет Джинни, окидывая взглядом вестибюль, и вдруг светлеет лицом. — Знаю! Мы можем разложить сладости и попкорн на прилавке, повесить ценники и поставить коробку с прорезью для денег — полагаясь на людскую честность. Как в библиотеке поступают со штрафами за просроченные книги.
В большинстве мест это бы не сработало. Но в Спирите все пройдет как надо.
— У меня в конторе есть какие-то коробки, — сообщаю я, поневоле признавая ценность этой идеи, и, чуть помолчав, добавляю: — В любом случае, почему ты так хочешь эту работу?
— Деньги лишними не будут, — пожимает плечами Джинни.
Что ж, для меня тоже. Имея в перспективе вечную жизнь, поневоле озаботишься долгоиграющим финансовым планом. И, насколько я понимаю по озабоченности Джинни, других мест работы, до которых можно было бы добираться пешком, в округе нет. Держу пари, она привыкла ездить на крутой машине — которую, опять же готов поспорить, изъяли за долги.
Невольно прикидываю, не стоит ли за ее стремлением сюда что-то еще. Я и сам неплохо выгляжу, и дело не в излишней самоуверенности. От отца, кем бы он ни был, я унаследовал блестящие черные волосы, резкие черты лица и смуглую кожу, на фоне которой особенно ярко блестят голубые глаза, доставшиеся мне от матери. К тому же работа на ранчо дядюшки Дина сделала меня жилистым и крепким.
За пределами Спирита девчонки обычно заигрывают со мной — но я бы сказал, что умею им отвечать.
С другой стороны, местные меня жалеют и сочувствуют: я лишился матери в возрасте всего десяти лет. К тому же они знали, что за человек дядюшка Дин, и в последующие годы им не раз приходилось замечать у меня синяки. Долгое время я верил, что рано или поздно кто-нибудь — священник, учитель, школьная медсестра — донесет на него в службы социального обеспечения, но этого так и не произошло. Полагаю, большинство людей боялось дядюшку Дина не меньше, чем я сам.
Джинни смотрит на меня со странной понимающей улыбкой, и я вдруг осознаю, что она ждет моего решения. С одной стороны, она может оказаться полезной, это факт. С другой стороны — есть ли у нее парень? Так или иначе, мне придется проводить немало времени рядом с этой девицей, существом из плоти и крови, а это чревато лишними сложностями. Плоть — это проблема. Кровь — это проблема. И еще не поймешь, что хуже.
— Ладно, — говорю я. — Ты принята на работу.
От разговора нас отвлекает дребезжание люстры.
— Сквозит, — замечает Джинни, оглядываясь вокруг. — Но откуда бы?
Она задает слишком много вопросов.
— Я включил кондиционер.
Это ложь.
Мы смехотворно долго торгуемся, но в конце концов я соглашаюсь накинуть десять центов сверх минимальной заработной платы и отсылаю Джинни домой, чтобы она переоделась в строгую белую блузку, черные брюки и туфли и вернулась через пару часов.
Отпирая дверь в свою тесную контору, я без восторга осознаю, что мне, возможно, придется нанять еще одного работника. Кого-то из местных. И поспокойнее.
Передо мной стоит задача в течение ближайших лет добиться взаимопонимания с жителями Спирита. Может, они и не знают, что я такое, но со временем выяснят. Если план мэра Огастина по «оживлению» городской жизни, вопреки вероятию, вдруг сработает, мне предстоит общаться со многими поколениями горожан. И нужно убедить их, что я ничуть не более опасен, чем Эдвин Лабардж, коллекционирующий стеклянные шарики с фигурками внутри, или Бетти Мюллер, имеющая привычку разговаривать со своим покойным мужем, или мисс Жозефина и мисс Абигайль, уже лет тридцать живущие как «соседки по комнате». Мне понадобятся люди для прикрытия, — чтобы посетители, приезжающие из соседних городков, не заметили, что юный владелец кинотеатра, похоже, не стареет вовсе.
В конторе я включаю лампу потолочного вентилятора и принимаюсь копаться в старых газетах и коробках, отыскивая подходящий денежный ящик для прилавка.
На глаза мне попадается заголовок передовицы пожелтевшего номера газеты «Часовой Спирита» от 13 июня 1959 года. «Город скорбит о дочери; пропала еще одна девушка», — гласит он.
Я поднимаю его, изучаю черно-белое изображение — ямочки на щеках и смеющиеся глаза Сони. Обвожу пальцем контур прически вокруг ее милого личика. Шестнадцать навсегда.
Я никогда не хотел быть чудовищем, убивающим невинных.
Пошарив в небольшом холодильнике, я достаю бутылку крови, наливаю полную кружку с эмблемой сельскохозяйственного и политехнического университета Техаса и подогреваю ее в стоящей на полке микроволновке.
Потом прикрываю глаза, смакуя вкус и в то же время борясь с отвращением.
Таким я стал всего лишь считаные недели назад.
Забавно. Я привык посмеиваться над этими журналистскими байками о неприятностях, подстерегающих детей в Интернете. Ведь каждое поколение взрослых твердо верит, будто любое новое веяние — от коротких платьев и рок-н-ролла до Всемирной паутины — по умолчанию предвещает конец света. Мне сдается, что отцовство или материнство приводят к амнезии, за которой следует паранойя, хотя, должен признать, было бы мило, если бы кто-то так обо мне тревожился.
Вскоре после того как дядюшка Дин сломал мне ребро, я услышал в школе, что некий парень из Афин, штат Джорджия, продает по сети «эликсир силы». Я решил, что это какой-то стероидный коктейль. Пусть рискованно, но моя жизнь и помимо того не была безопасной. Ходили слухи, что университетская футбольная команда из Эль-Пасо выиграла в прошлом году первенство штата именно потому, что получила от того парня целую цистерну загадочного средства.
Все оказалось так просто. Я позаимствовал кредитку дядюшки Дина и оформил заказ. Флакон прибыл той же ночью, упакованный в коробку с сухим льдом.
«Что за чертовщина?» — как мне помнится, думал я, откручивая пробку. Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
И оказался прав — это была самая настоящая чертовщина.
Отбросив воспоминание, я потянулся за бутылкой, чтобы налить себе еще крови.
На запотевшем стакане виднелись какие-то линии, будто прочерченные пальцем. Что-то похожее на букву «С». Еще мгновение назад ее там не было. Она становится смелее, отчаяннее пытается привлечь мое внимание. Признаюсь, это кажется мне лестным.
— Соня? Это ты?
— Ну и как тебе? — спрашивает Джинни, выравнивая на стойке только что наполненные бумажные стаканчики.
— Неплохо.
Приходится отдать ей должное. В импровизированной униформе, дополненной собранными в хвост волосами, Джинни выглядит, словно воплощение всеамериканской добропорядочности. Заодно она упросила свою мать заехать в универмаг «Уолмарт» — парой городков севернее, и они привезли лед, несколько двухлитровых пластиковых бутылок газировки (диетическая кола, обычная, «Доктор Пеппер», «Спрайт») и коробок шоколадных батончиков со скидкой. Впечатляющее проявление энтузиазма — даже, можно сказать, боевого духа.
Она радостно улыбается и отходит за черным маркером, чтобы написать ценники и инструкции по оплате. Маркер, как и доску для записей, она принесла с собой. Я тем временем устанавливаю на стойке коробку из конторы, обернутую в яркую золотистую бумагу — тоже купленную в «Уолмарте».
Мой взгляд задерживается на коже над яремной веной девушки. К счастью для Джинни, я могу позволить себе покупать «питание» с доставкой на том же сайте, где приобрел и первоначальную дозу.
Той ночью, когда я зарыл дядин труп за амбаром, пришло электронное письмо от продавца, содержащее извещение, что я получил «статус особого клиента» и код, чтобы войти в систему для дальнейших покупок. Там я обнаружил много занятного: длинный список вопросов и ответов, касающихся нашего вида, сведения о том, как смешивать различные коктейли из крови и вина, и вдобавок бесплатную службу знакомств («Любовь, которая длится»), к услугам всех зарегистрированных пользователей. Сознаюсь, я это пролистал, и, несмотря на ужас ситуации, меня позабавили советы на тему, как отращивать клыки, уменьшать себе бедра и найти «спутника для вечной жизни». Пользоваться данными услугами у меня не было ни малейшего желания.
Может, я и простак, помогающий обеспечить безбедную старость какого-нибудь изверга. Но я получил, что хотел. Теперь я способен защитить себя от кого угодно.
Я еще просто не представлял себе, насколько дорого мне это обойдется.
Выглядывая из окна кинотеатра на Главную улицу, я с радостью обнаруживаю, что там уже выстроилась очередь — горсточка подростков и помощник шерифа округа с женой.
На этой неделе я показываю «Призрак оперы». На следующие три у меня намечены «Дом с привидениями» с Винсентом Прайсом, «Охотники за привидениями» и просто «Привидение».
Я использую в своих интересах зловещую славу этого местечка. Надеюсь, Соня не возражает. Снова и снова, прибивая отошедшую половицу, или чистя ковер, или помещая в дамскую уборную ароматизатор с крем-карамельным запахом, я невольно задумываюсь, одобряет ли это она. Не могу избавиться от ощущения, будто пытаюсь произвести на нее впечатление.
Занятия в школе вот уже пару недель как закончились. Новизна лета успела выветриться. Футбольные команды и группы поддержки проводят усиленные тренировки, но к закату они освобождаются и не прочь спустить пар. Я сумею привлечь и местных, и народ из окрестных городков — хотя бы просто потому, что заняться здесь больше нечем.
— Три минуты, — объявляю я, отмечая, что очередь снаружи стала длиннее.
В основном, я уверен, пришедшими движет любопытство. Но для начала и это неплохо.
— Так долго? — восклицает Джинни, пристраивая на место табличку. — Лед растает.
— Лед будет в порядке. Ты… ты хорошо справляешься.
Я способен выносить солнечный свет, хотя, похоже, он меня ослабляет. В точности как и сияющая улыбка Джинни. Она поспешно направляется к билетной кассе, но на полдороге вдруг оступается и издает легкий крик. Не задумываясь, я перехожу на сверхъестественную скорость, чтобы успеть подхватить ее.
Джинни удерживается на ногах, опираясь на мое плечо.
— Откуда ты взялся?
Никогда в жизни у меня не было приятелей-сверстников, да и вообще я ни с кем не дружил лично, только болтал с парой человек по Сети. И совершенно не представлял, каково это, когда тебя тянет к кому-то. Но я не настолько глуп, чтобы придавать этому большое значение.
— С тобой все в порядке? — тем не менее спрашиваю я.
— Вроде бы, — откликается она, выпрямляясь. — Готова поклясться, я обо что-то споткнулась.
Мы оба смотрим вниз на гладкий красный ковер.
Джинни отлично справляется за кассой. Она рассыпает «да, мадам» и «да, сэр» взрослым, лучится дружелюбием с подростками и со всем очарованием дает понять, что, несмотря на зловещую историю кинотеатра и якобы населяющих его призраков, весь замысел с фильмами о привидениях — не более чем шутка. Все мы тут просто развлекаемся.
Тем временем я расставляю новый ряд стаканов с лимонадом. Превосходно. Благодаря системе оплаты «по совести» мне совершенно не приходится общаться с посетителями.
По крайней мере, до тех пор, пока к коробке с парой свернутых долларов не приступает помощник шерифа округа.
— Юный мистер Страйкер, правильно? — уточняет он.
— Да, сэр, — ровным тоном отвечаю я. У меня никогда не было неприятностей с законом. По сути, я известен как вполне добропорядочный гражданин, которому в детстве пришлось нелегко, но который тем не менее окончил школу с отличием и заслуживает уважения. — Добро пожаловать в «Старую любовь».
— Как дела у твоего дяди? — интересуется он, выбирая колу, пачку карамели в шоколаде и упаковку красных лакричных конфет. — Ребята в придорожной закусочной Хэнка спрашивали о нем.
Я знал, что рано или поздно начнутся расспросы. Становится горько от напоминания, что у дядюшки Дина имелись приятели, знавшие его с другой, лучшей стороны, которую мне случалось увидеть лишь мельком, в редкий выходной или когда он срывал знатный куш.
Незаметно сглотнув комок в горле, я напоказ оглядываюсь по сторонам и твердо встречаю взгляд помощника шерифа.
— Между нами? — понизив голос, спрашиваю я, так же, как и он, растягивая слова.
В ответ следует отрывистый кивок.
— Думаю, он в конце концов все же разозлил не того человека. Унес ноги в Матаморос, пока за ним не пришли. Даже не попрощался.
Помощник шерифа покупается на это.
— И скатертью дорога, — бормочет он, отходя.
Затем, передав стаканчик лимонада жене, вновь оборачивается ко мне.
— Рад видеть, — добавляет он, — что ты не тратишь времени впустую. Твоя матушка была славной женщиной.
Еще сколько-то минут я разливаю напитки и порой бросаю «привет» или «как дела?», пока посетители выбирают себе что-нибудь и расплачиваются. Но вскоре замечаю какую-то суматоху у билетной кассы.
Бен Мюллер учился в средней школе на год младше меня. Его старший брат играет в футбол за университет Бэйлора, мама преподает в начальной школе, а папа владеет агентством по продаже подержанных автомобилей у шоссе. Его дедушка Дерек Мюллер сорок лет прослужил шерифом и умер два года назад от сердечного приступа. Сам Бен известен как крепкий, разносторонний спортсмен, исправно посещающий церковь. Я знаю его только понаслышке, но он много ухмыляется и похож на одного из этих стандартных блондинов с развлекательного телеканала «CW».
За его спиной Триша, владелица салона красоты, шепчется со своей лучшей подругой Марти. Это неофициальная «горячая линия» новостей. Если «Старая любовь» приобретет репутацию места, где буйствуют юные хулиганы, все кончено. Мне надо разобраться с этим быстро и без раздувания скандала.
— Бен, пожалуйста, — повторяет Джинни. — Плати или уходи.
— Ладно, — отвечает тот. — Но просто имей в виду, что я…
Я беру его за руку, и, готов поклясться, он удивлен силой моей хватки. Смотрю ему в глаза, осознавая, что я на пару дюймов выше. Судя по «часто задаваемым вопросам» на сайте моего поставщика крови, некоторые из нас способны делать внушения людям — слабовольным или перенесшим сильное потрясение. Стоит попробовать.
— Ты уже собираешься уходить, — ровным голосом сообщаю ему я.
— Я уже собираюсь уходить, — повторяет за мной Бен и разворачивается кругом, чтобы выйти через главный вход.
Странно, что это сработало. Я, конечно, плохо знаю Бена, но никогда не считал этого парня слабовольным, да и на потрясения его безоблачная жизнь явно небогата.
— Мой герой! — восклицает Джинни, и в ее голосе слышится искренняя признательность.
Затем она приветливо улыбается следующим в очереди двум дамам.
— Чем я могу вам помочь?
Когда последний посетитель усаживается, я запускаю на кинопроекторе «Призрак оперы». Затем слышу, как Джинни выкрикивает мое имя. Судя по голосу, она потрясена и испугана.
Едва не кувырком слетев вниз по лестнице, я врываюсь в распахнутую дверь дамского туалета и вижу слово «убирайся», выведенное на зеркале темно-лиловой помадой.
Перед тем как мы открылись, его здесь не было. И я не приметил, чтобы кто-то заходил в уборную до начала сеанса. Судя по выражению лица Джинни, автор надписи не она, но по цвету буквы совпадают с помадой у нее на губах.
— Это моя, — подтверждает она, взяв со столика тюбик. — Лежала у меня в сумочке.
Я сам по ее просьбе запер сумочку в конторе, когда она вечером явилась на работу.
Это явно дело рук Сони. Я и не знал, что она способна перемещать предметы. В любом случае похоже, что она желает оставить это здание себе. Не понимаю, в чем дело. Мы еще только знакомимся, но до сих пор все шло вполне благополучно.
Она открывает небольшой шкафчик, чтобы достать пульверизатор с очистителем для стекол и рулон бумажных полотенец.
— Что ты сделал с Беном? — спрашивает она вполголоса, и я осознаю собственную промашку.
Если я хочу оставаться вне подозрений, мне придется так или иначе улаживать дела с людьми — а особенно с заурядными нарушителями порядка, — не прибегая к своим способностям. Больше никакого внушения. И, раз уж на то пошло, больше никакой сверхскорости.
— Что происходит между тобой и Беном? — отвечаю я вопросом на вопрос.
Джинни принимается опрыскивать стекло.
— Я могу тебе доверять?
Это куда более серьезный вопрос, чем она сама думает. Не уверен, что я знаю на него ответ.
— Можешь мне рассказать, — откликаюсь я. — Спроси кого хочешь. Я не сплетник.
Вот это по крайней мере правда. Она выглядывает за дверь уборной, проверяя, нет ли там кого.
— Ну…
— Погоди. Пойдем ко мне в контору. Там есть замок. Никто туда случайно не зайдет.
— Но что насчет… — начинает она, кивая на зеркало.
Я пожимаю плечами:
— Скажем, что это был призрак.
— Призрак? — переспрашивает Джинни.
По дороге я пересказываю ей всю историю, представляя призрака персонажем местного фольклора. Судя по серьезному выражению лица моей сотрудницы, она либо находит отвратительной или богохульной саму идею, либо сейчас занята более насущными вопросами.
Я отпираю контору, сажусь за стол и жду, стараясь ничем не выказывать нетерпения. Мы не можем долго оставаться здесь за закрытой дверью: в конце концов, она еще несовершеннолетняя.
Однако есть в ней что-то, из-за чего между нами возникла особая связь. За этот день я сказал Джинни больше слов, чем кому бы то ни было за весь прошлый год.
Она скрещивает на груди руки.
— Я пока что не слишком хорошо знаю жителей Спирита, гораздо хуже, чем они знают друг друга. И насчет Бена я не знала.
Наклонившись, я сбрасываю с ящика газеты, чтобы она могла сесть.
— Что насчет него?
Она присаживается.
— Мы вместе отправились на школьную вечеринку. Потом Бен снял комнату в придорожном мотеле. Я думала, что это ничего особенного не означает. А он считал, что это означает, э…
— Понимаю, — перебиваю я.
Многие парни возлагают на школьные вечеринки надежды определенного рода. Любопытно, как Бен принял ответ «нет» — вернее, насколько плохо принял? Раз он до сих пор не оставляет Джинни в покое, надо понимать, что сцена вышла неприглядной.
— Мне пришлось вылезти через окно ванной комнаты, — добавляет она.
Могло быть и хуже.
— Хочешь, чтобы я проводил тебя вечером домой?
— Да, — Джинни осекается и встает. — Нет. Все в порядке. Просто… я совершенно не хотела, чтобы все так обернулось. Никогда не думала, что одно паршивое свидание станет… Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
Дядюшкино лицо мелькает перед моим внутренним взором.
— Вероятно, интуиция.
Как только уходит последний счастливый посетитель, Джинни проносится по вестибюлю с большим черным мешком для мусора.
— Давай покончим с этим и пойдем отмечать! — кричит она и, сверкнув лучезарной улыбкой, исчезает в зале.
Отмечать? Похоже, мне придется усадить ее и объяснить, что мы с ней — работник и наниматель и ничем большим стать никогда не сможем. Разве что… сейчас ей мог бы пригодиться друг.
— Погоди, — окликаю ее я. — Давай помогу.
Я подхватываю мешок, и до меня доходит, что, возможно, стоило бы начать с уборных. Выхожу в коридор — и замедляю шаг. Вновь этот таинственный голос.
— Соня?
Это она поет?
— Соня!
Полиэтиленовый мешок выскальзывает из моих пальцев на красный ковер, и я спешу в направлении звука. Он становится громче, яснее с каждым моим шагом.
Я уже слышал эту песню. В Спирите ловятся всего три радиостанции: одна на испанском, вторая — посвященная музыке в стиле кантри-н-вестерн и третья — играющая старые шлягеры. Это хит пятидесятых «Знать его — значит любить его». Довольно милый, хотя и скучноватый, и, если уж ты его услышал, он будет преследовать тебя весь день.
Голос приводит меня к двери в неопрятную комнату отдыха, с которой я решил разобраться позже. Я как раз тянусь за ключами, когда предположительно запертая дверь распахивается сама.
Внутри прохладно, куда прохладнее, чем должно бы быть, — тем более в непроветриваемом помещении. Моему взгляду открываются раковина и шкафы, пустое место, где некогда стоял большой холодильник, видавший виды стол размером на шестерых и пять металлических стульев.
Голос доносится от одного из десятка ржавых личных шкафчиков, выстроившихся вдоль стены.
Я успел затаить дыхание — могу и вообще не дышать.
— Что ты пытаешься мне сказать?
Открываю шкафчик — там пусто. Голос становится громче, а воздух холоднее.
Слышу, как у меня за спиной что-то шлепается на стол. Быстро обернувшись, вижу пыль, все еще висящую в воздухе, а под облаком пыли на полу — небольшую книжку в тряпичном переплете. Подхожу ближе, и песня с каждым моим шагом стихает. Беру книгу в руки, и становится тихо. Это дневник.
Пролистываю записи, каждая из которых подписана буквой «С». Нахожу старую фотографию симпатичной темноволосой девочки — той же самой, чей портрет напечатан на первой полосе «Часового Спирита» пятьдесят девятого года, лежащего в моей конторе. Она прижимает к себе полосатого котенка.
Поразительно. В моей до сих пор одинокой жизни внезапно объявились сразу две девушки.
Джинни понять не так уж и сложно. Но Соню? Пение, дневник, даже таинственное «С» то тут, то там — все это выглядит признаками радушной встречи и не вяжется со словом «убирайся» в туалете. Она действительно хочет, чтобы я ушел, или просто поддерживает игру в кинотеатр с привидениями?
Мигом позже в другом конце здания снова раздается крик Джинни.
Когда я добираюсь до зала, она стоит в проходе, согнувшись и крепко стиснув свое правое предплечье. Сквозь пальцы сочится кровь. Я чую ее. Я почти ощущаю ее вкус. Мои клыки удлиняются.
Приходится помедлить, чтобы взять себя в руки.
— Джинни! — окликаю я, как будто не замечаю.
— Я здесь, — отзывается она, выпрямляясь.
Ее лицо скрыто под медовыми волосами.
Я бросаюсь к ней.
— Что случилось? Ты поцарапалась о кресло?
Они уже старые, и тяжелые сиденья с мягкой обивкой просели. Она могла пораниться о пружину.
— Нет.
Джинни разжимает пальцы, показывая мне три коротких, глубоких царапины. Они похожи на отметины от ногтей.
— Как будто меня ветер полоснул когтями, — озадаченно добавляет она.
Это Соня.
Я ловлю себя на том, что облизываю губы.
— Нужно зашить. Давай…
— Нет, — возражает Джинни. — Все в порядке. Просто это застало меня врасплох.
— Останутся шрамы, — настаиваю я.
— Дай мне твою рубашку, — парирует она.
— Что?..
— Твою рубашку. Тогда я смогу, ну, ты знаешь, наложить давящую повязку.
Смущенный недопониманием, я принимаюсь расстегивать пуговицы. Как могу, складываю ткань и обматываю ей руку.
— Мой герой, — снова говорит Джинни.
Она привстает на цыпочки, чтобы чмокнуть меня в щеку, но теряет равновесие, и ее губы вместо этого касаются моего горла и задерживаются там.
— Так насчет того, чтобы отметить…
— Иди домой, Джинни, — отрезаю я, отстраняясь.
Она выглядит обиженной, словно ребенок, — каковым, собственно, и является.
— Но…
— Я имел в виду, — уже мягче уточняю я, — тебе лучше было бы пойти домой.
Рассерженная, она удаляется по проходу и скрывается за дверью. Я смотрю ей вслед.
А затем бестелесный голос — тихий, мелодичный и яростный — шепчет у меня в ушах:
— Убийца, убийца, убийца…
Позже, вернувшись на дядюшкино ранчо, я подхожу к его могиле за амбаром. Я завернул тело в мексиканское одеяло и зарыл поглубже, место ничем не отмечено — только голая, слежавшаяся земля. Пытаюсь убедить себя, что здесь ему лучше, чем на старом городском кладбище. Дядюшка Дин любил эту землю — насколько он вообще был способен что-то любить.
И все же меня мучает, что он погребен таким неподобающим образом — ни камня, ни креста. Может, он и не был хорошим человеком, но зато приходился старшим братом моей маме.
С приближением зари я стряхиваю с себя чувство вины и ухожу в дом.
Теперь я брожу по Сети, прихлебываю разогретую в микроволновке кровь и изучаю материалы о призраках. История Сони вполне соответствует тому, что я уже узнал. Ее смерть была внезапной и мучительной, а убийцу так и не поймали. Для призраков это классический пример «неоконченного дела». Причина вернуться. И Соня явно хочет, чтобы я ее узнал, — недаром же она пишет первую букву своего имени и вручила мне дневник.
Судя по газетной статье, Соня была просто ангелом. Она вела занятия в воскресной школе и выполняла поручения пожилых соседей. Наскоро пролистанный дневник, где все действующие лица обозначены инициалами, подтвердил, что она была добросердечной девушкой, обладавшей затейливым почерком и погруженной в обычные подростковые переживания: здесь и домашние задания, и мальчик («Д»), и соперница («К»). Она любила Элвиса («Э»), держала котенка по имени Песо («П») и на Рождество собирала игрушки для бедных.
Наверно, Соня считает, что я представляю угрозу для Джинни, и хочет, чтобы я знал: она меня раскусила. Хотя непонятно, почему она сама набросилась на девушку. Возможно, будучи призраком, она несколько запуталась. Или пытается защитить Джинни, отпугнув ее.
Впрочем, всегда остается вероятность, что «Старую любовь» считает домом не один призрак. Не исключено, что другая пропавшая девушка, Кэтрин, — это и есть К. Судя по дневнику, они с Соней плохо ладили при жизни. Но надежных свидетельств наличия там более чем одной сущности нет, а поющий голос, который привел меня к дневнику в комнате отдыха, — тот же самый, что шептал «убийца».
Кроме того, сколько мертвых людей вообще могут болтаться в одном и том же месте?
В любом случае я не могу смотреть сквозь пальцы на надпись помадой или царапины Джинни. Если мне не удастся каким-то образом убедить Соню (или кого бы там ни было), что я не опасен, придется ее прогнать. Иначе все мои усилия по возрождению «Старой любви» пойдут прахом.
Вопрос в том — как? Не в моем положении уместно звать на помощь священника.
Хуже того, призрак прав. Я могу быть смертельно опасен. Я уже однажды убил.
Отхлебываю еще глоток крови и замечаю, что мой определитель номера мигает. Звонил Бен Мюллер, но сообщения не оставил.
Зачем Бену звонить сюда? Неужели он всерьез считает, что Джинни прошлым вечером отправилась ко мне домой? Едва ли мне можно приписывать обилие любовных похождений, но, с другой стороны, он знает Джинни лучше, чем я, и если вспомнить, как она поцеловала меня в шею…
И все же, если судить по тому, как они сцепились раньше, это навязчивое преследование. Может, Соня и права, что тревожится за безопасность Джинни. Только она взялась не за того парня.
Следующим вечером, обходя коридоры кинотеатра, я не слышал пения, не натыкался на островки холода и нигде не видел новых букв «С».
Сегодня я сам принес освежающие напитки и сласти, а заодно и сделал несколько звонков, заказал регулярные поставки конфет, воздушной кукурузы и лимонада. Теперь надо принять меры, чтобы Соня успокоилась.
Ровно в семь вечера в вестибюль вприпрыжку влетает Джинни. На ней другая белая блузка, с длинным рукавом и манжетами на пуговицах.
— Как твоя рука? — спрашиваю я из-за прилавка.
Джинни пожимает плечами:
— Выглядело куда хуже, чем на самом деле.
— А Бен? — нажимаю я. — Больше не приставал?
Она оглядывается на главный вход:
— Не сегодня.
И тогда я слышу, как Соня снова шепчет мне на ухо: «Убийца!»
— Нет! — вскрикиваю я и, спохватившись, добавляю для Джинни: — Я не тебе. — Удрученно взлохмачиваю рукой волосы. — Прости, но тебе лучше уйти. Сегодня мы не открываемся. Здесь… кое-кто есть. Это прозвучит нелепо, но она…
— Призрак? — подхватывает Джинни, поднимая поцарапанную руку. — Да, это я уже поняла. И если ты спросишь меня, я скажу, что нам стоит изгнать эту сучку.
Ух ты! Такой реакции я никак не ожидал и невольно восхищаюсь отвагой Джинни. А вдруг у нас двоих все же может быть будущее, если мы захотим за него бороться?
Бросаю косой взгляд на мамину Библию, обернутую в кухонное полотенце и лежащую на прилавке. Я не уверен, что не займусь пламенем, если коснусь ее. Я вообще не представляю себе, что делаю. Хотя Соня и набросилась на Джинни, я невольно испытываю смешанные чувства по поводу ее изгнания. В конце концов, я далеко не невинен, а она, по общему мнению, являлась как раз таковой.
— Серьезно, давай разберемся с этим сейчас.
Джинни делает шаг ко мне — и тут же ее отбрасывает порывом ураганного ветра, яростной воздушной стеной, вставшей между нами.
Сласти и стаканчики сыплются с прилавка, газировка разливается. На лбу Джинни появляется кровавый след от удара. Хрустальная люстра дрожит и раскачивается.
— Соня! — кричу я, пытаясь добраться до Джинни. — Соня, пожалуйста! Послушай меня! Ты совершаешь ошибку! Разве ты не видишь? Ты причиняешь ей боль!
— Убийца! — возвращается Сонин голос, на этот раз громче, чем мой. — Убийца!
— Я…
Я что, должен признаться? И этого хватит?
— Да, я…
Джинни лежит лицом вверх и извивается, как будто ее душат невидимые руки, пинает воздух обеими ногами. Затем ее поднимает, кружит и роняет снова.
Я тянусь назад, за Библией, но боль обжигает мне подушечки пальцев, и я отдергиваю руку.
Ничего не понимаю. Соня знает, что это я чудовище. Почему она метит в Джинни, а не в меня?
Уж не ревнует ли Соня, не спорят ли девушки из-за меня? Но затем призрак снова начинает стенать:
— Убийца, убийца!
— Ты права! Соня, ты права!
Я вовсе не собирался убивать собственного дядю, хотя иначе рано или поздно, скорее всего, он убил бы меня. Я просто хотел стать сильнее, чтобы иметь возможность защитить себя. Я не знал, что с этой силой придет и жажда крови, с которой до сих пор еще не научился справляться.
— Соня, остановись! Пожалуйста! Наказывай меня!
Я уже готов без возражений смириться с вынесенным мне приговором, когда из служебного коридора в вестибюль врывается Бен. В одной руке у него топор, а в другой — боже милостивый! — он держит за волосы отрубленные головы родителей Джинни.
И швыряет их на красный ковер.
— Приветик, Джинни!
Им овладела Соня? Он обезумел?
Джинни стоит на коленях, склонив голову, ее лицо спрятано в ладонях. Сейчас она — легкая добыча.
— Убийца, убийца, убийца! — снова обвиняет Соня.
Бен мешкает, отыскивая взглядом говорящего.
— Соня!
Я уклоняюсь от коробки конфет, со свистом проносящейся мимо. Я хочу помочь. Я должен помочь, но сверхъестественный ветер удерживает меня.
— Отпусти ее! Он же ее убьет!
Съежившись на красном ковре, Джинни кажется такой маленькой. Мы знаем друг друга всего пару дней, но она принесла в мою жизнь солнечный свет и дала почувствовать, что и у меня есть свое место в мире. Это не любовь — разве что надежда на нее. Но я не бывал ближе к этому чувству с тех пор, как мне сравнялось десять. Если я нравлюсь Джинни, как я могу быть чудовищем?
Я снова тянусь за Библией и поднимаю ее над головой, не обращая внимания на боль.
— Во имя… — Я осекаюсь и начинаю заново, повышая голос: — Во имя Отца, и Сына…
Взревев, Джинни поднимает голову. Маска невинности тает, и я вижу ее настоящее лицо. Она нежить. Порождение дьявола. Вампир, подобный мне. Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
Я роняю Библию, стискивая в кулаки обожженные ладони.
— Джинни?
Бен переводит взгляд с нее на меня, словно пытается понять, на чьей я стороне.
— Я собиралась тебе сказать, — объясняет Джинни умоляющим голосом. — Когда сведения о тебе появились в системе, я сочла это знаком.
Ее плечо дергается от призрачного удара.
— Мне хотелось той любви, которая длится.
Система. «Любовь, которая длится». Она говорит о службе знакомств торговца кровью. Должно быть, у нее тот же поставщик.
— Соня! — взвизгивает она. — Тебе что, больше нечем заняться? Ты при жизни была неудачницей и до сих пор ею остаешься. Я говорила тебе, что однажды этот город станет моим!
— Убийца! — отвечает та. — Кэти — убийца!
Так вот кто, выходит, ее убил. И Соня вовсе не пыталась отпугнуть Джинни, защитить от меня. Повторяя «убийца», она говорила не обо мне, а о той, что некогда звалась Кэти, Кэтрин, — о девушке, чье тело так и не нашли.
Прямо с места, где она сидела скорчившись, Джинни бросается на Бена. На ее груди проступает кровавая полоса, пачкая белую блузку. Она вышибает топор из руки парня и сбивает его на пол. Он ей не соперник.
Джинни не может сражаться с Соней, но Бена она способна разорвать в клочья.
— Позволь мне помочь ему, — прошу я, и призрачная сила унимается столь же быстро, сколь и возникла.
Я перепрыгиваю через прилавок, подхватываю с ковра топор и встаю между ними.
На миг в глазах Джинни вспыхивает надежда. В отличие от Бена, она знает, что я ее сородич. Она уже призналась, что я ей нравлюсь. Она дважды назвала меня своим героем. Я медленно качаю головой, не оставляя никаких сомнений относительно собственных намерений.
— Ты не сможешь, — выдыхает Джинни, осознав ситуацию.
Мы с Беном и Соней совместными усилиями одолели ее. В ее голосе звучит смирение. Последнее, что она сказала: «А у папы были такие большие планы».
Я отрубаю ей голову и, дрожа, роняю топор.
После недолгого ошеломленного молчания Бен поднимается и кладет руку мне на плечо.
— Ты в порядке, мужик?
— Уже лучше, — отвечаю я. — А ты?
— Она пришла за мной ночью после школьной вечеринки, — объясняет он. — С тех пор я пытался прогнать ее из нашего города.
Наш город. Бен принадлежит Спириту. Я принадлежу Спириту. Бог свидетель, Соня принадлежит Спириту.
А Джинни снова явилась сюда как приезжая, на этот раз под новым именем.
— Я пытался ее предупреждать, — добавляет Бен. — Пытался отпугнуть. Я обратился за помощью к моей семье, но никто мне не поверил. Она не была похожа на вампира, понимаешь?
— Да, я понимаю.
Произошедшее здесь останется с Беном надолго. Он не из тех людей, кто способен уничтожить кого-то другого, пусть даже не совсем живого, и потом не испытывать никаких мук. Я понимаю, что он чувствует, и даже более того.
Прошло две недели с той ночи, как я в последний раз ощущал присутствие Сони. Мне уже ее недостает. Я сожалею, что усомнился в ее доброте, и рад, что убившее ее чудовище больше никогда и никому не причинит вреда.
Мы с Беном сожгли тело Джинни и останки ее родителей за моим амбаром. Топор, который он забрал из кабинета мэра, закопали неподалеку от могилы моего дяди.
— По весне ты мог бы посыпать могилы семенами полевых цветов, — предложил он. — Я имею в виду, они же когда-то были людьми.
Я пообещал, что так и сделаю, и мысленно взял на заметку посыпать семенами заодно и могилу дядюшки Дина.
На следующий день Бен наплел своей тетушке Бетти, будто бы Огастины собрали вещи и уехали среди ночи ради какой-то работы с шестизначной зарплатой, которую мэр наконец-то получил на севере. По словам Бена, Джинни сообщила ему, мол, ее отцу слишком стыдно признаваться в том, что он бросил город, сперва наобещав с три короба. И именно об этом они и спорили тогда в очереди за билетами.
Назавтра Бетти повторила его рассказ в салоне красоты, и с тех пор это сделалось общеизвестным фактом. Помощник шерифа собирает подписи, намереваясь баллотироваться на пост мэра. Я поддержал.
Как выяснилось, Бен вовсе не плохой парень. Его дед, шериф Дерек Мюллер, был охотником на вампиров, уже однажды изгнавшим Огастинов из города. Он передал свой опыт внуку, чтобы тот не растерялся, если смертоносную нежить вновь занесет сюда.
Бен решил поработать в «Старой любви» и подкопить денег на колледж. Несомненно, хороший спортсмен по меркам Спирита вовсе не обязательно равняется потенциальному стипендиату. Победа над нежитью изрядно помогла ему повзрослеть.
Он не знает, что я такое, пока еще нет, но он спокойно воспринял мои объяснения насчет Сони. Надеюсь, когда придет час и он осознает, что я не просто еще один паренек из его родного городка, он вспомнит обо всем происшедшем и не станет судить меня чересчур строго.
Этим вечером, когда охотники за привидениями опять спасают Нью-Йорк, я благодарю Бена за отличную работу, запираю за ним входную дверь и снова слышу, как Соня поет «Знать его — значит любить его».
Оглянувшись на голос, я впервые вижу саму Соню. Она взяла на себя одну из моих обязанностей и протирает прилавок, как будто так и надо.
Это полупрозрачная фигура в униформе, почти такой же, как и та, что носила Джинни, только дополненной красным жилетом с золотой нашивкой «Кинотеатр любви».
Я и не думал, что она все еще здесь. И не понимаю — теперь, когда Джинни исчезла навсегда, зачем ей тут оставаться?
— Соня?
Она поднимает голову, и я вижу ямочки и смеющиеся глаза.
— Коди!
— Соня, — объясняю я на случай, если она не поняла, что произошло, — твоего убийцы больше нет. Все закончилось. Ты можешь двигаться своим путем. Ты можешь, э… уйти в свет.
Соня склоняет голову набок.
— Дело было не только в возмездии. — В ее голосе слышатся глухие, замогильные нотки. — Скажи мне, Коди: ты веришь в любовь с первого взгляда?
Глядя на нее — Господи, помоги мне! — я определенно мог бы поверить. Я читал в Сети, что чем больше ты веришь в призрака, чем более сильные чувства к нему испытываешь, тем более вещественным он становится.
С каждой секундой Соня выглядит все плотнее, все живее. И, вынужден признать, в каком-то смысле мы превосходно подходим друг другу. Мы оба привязаны к этому старому кинотеатру, мы навсегда останемся подростками, и мы оба мертвы. Еще того лучше — мне не придется беспокоиться, что я могу ей повредить. Никакой плоти. Никакой крови. Никаких проблем.
Это может стать большим, чем надежда на любовь. Это может стать чем-то настоящим. Но сперва ей кое-что следует узнать. Вряд ли ей известно о событиях на дядюшкином ранчо, но я думаю, она догадалась о моей сущности по бутылке крови в конторском холодильнике. А может, Соня не поняла, что это за жидкость, или призраки смутно различают некоторые подробности…
— Соня, — начинаю я снова, когда она подплывает ко мне. — Тебе следует кое о чем знать. Я чудовище, точно такое же…
Ее прохладные пальцы прижимаются к моим губам, и в ее взгляде я читаю полное понимание. Она все знает и готова это принять.
— Нет, — возражает Соня. — Не такое же. Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
Из недр преисподней фурии, дочери ночи, призывают своего сына. Это скелетоподобные крылатые создания с черной гниющей кожей, туго натянутой на их сгорбленных, трепещущих телах — не более чем мешках плоти, едва способных служить вместилищем для их омерзительных сил и способностей.
— Алекосссс, приди.
Он был рожден несколько вечностей назад из лона мщения, оплодотворенного завистью, и взращен в постоянном гневе. Созданный ради защиты смертных, он был послан из подземного царства фурий в верхний мир, и там, вдали от их яда, научился состраданию. Сперва лишь настолько, чтобы притвориться и смешаться с толпой. Позже, века спустя, человечность укоренилась в нем, из-за чего фурии в ярости — блудный сын вырос и отдалился от них.
Алекос является, его могучее тело пылает после долгого пути вниз — возвращения домой.
— Да, матери мои?
Он сходит с уступа, куда опустился, и направляется к трем сидящим во мраке созданиям. На нем рваные джинсы, такие неуместные среди обреченных на страдание душ. Шелестят крылья фурий, взволнованных его возвращением. Он не был здесь всего несколько недель, но фурии не видели его много лет — внизу время сочится медленно. Когда он приближается, они мягко обнимают его и увлекают дальше в никуда, прочь от стонов истязаемых.
— Ссссядь, — велят они.
Он садится и невозмутимо водружает ноги на стол.
— Чем дольше ты оссстаешьсся наверху, тем более отвратительным и человечным ссстановишьсся.
Их гортани потрескивают и дребезжат, когда они говорят, — все три разом, словно единое существо.
Он опускает ноги и прищелкивает пальцами. Масляные лампады вспыхивают, освещая пещеру, сырую и полную запаха хаоса и смерти. Три фигуры жмутся друг к дружке, глядя на своего сына поверх грубого каменного стола, на котором стоит букет распускающихся по ночам лунных бутонов — их лепестки цвета нежной младенческой плоти. Медленно, слитным общим движением все три фурии принимаются раскачиваться взад и вперед. Их глаза темны, бездонны и сочатся кровью истязаемых. Змеи в их волосах попеременно то кусают, то ласкают друг друга.
— Парки приняли решение. Ее нить будет обрезана сссегодня вечером.
Сперва они говорят вместе, но потом их голоса распадаются, подхватывая и заканчивая чужие мысли.
— Ты должен найти ее…
— Дать ей жизнь…
— Сссспасссти ее…
— Чтобы он сссмогла…
— Подарить нам…
— Мессссть.
Фурии пощелкивают: их позабавили образы, которые вспыхивают в его мозгу. Он видит красивую молодую женщину с длинными каштановыми волосами, глазами цвета шоколада, оливковой кожей и в черном платье. Они избрали ее для него. Моргнув, он встает. Алекос знает, что за этим он и прибыл сюда — за этим поручением. Теперь ему пора уходить, и впервые за долгие века он ощущает в себе волнение, возбуждение жизни.
— Благодарю вас, матери.
Он поворачивается, чтобы уйти.
— Ох! Фурии, матери мои.
Он оглядывается и видит, что они все еще раскачиваются.
— Где я найду ее?
Но они лишь закрывают черные дыры, служащие им глазами, крепко обнимают друг друга и посылают своего чересчур прекрасного сына в верхний мир. Его провожает эхо их прощальных криков.
— Замри и гляди… Ты начинаешь гадать — почему ты здесь, а не там?
Меня разбудил мелодичный голос Райана Теддера, который лился из моего черного мобильника, становясь все громче и громче. Я пошарила по тумбочке у кровати в поисках очков, но тщетно. А без очков я слепа как крот, поэтому, даже не пытаясь разглядеть определившийся номер, сразу откинула крышечку аппарата.
— Алло?
— О боже, Дженна. Ты что, спала?
Раздраженный голос выдернул меня из мира грез, который я никак не хотела покидать, и швырнул обратно в реальность.
— Бриджет? Нет! Спала, я? Нет! — нагло вру.
— Отлично! Я звоню просто напомнить, чтобы ты сегодня взяла с собой фотоаппарат. На вечеринке Тейлора в отеле будет здорово! Дождаться не могу! Учиться в старших классах та-а-ак весело! Что ты наденешь?
— Хмм, думаю, маленькое черное платье без бретелек и новые золотые туфли моей матери.
Бриджет шумно втянула воздух.
— Не может быть! Те, на ремешках и с высоким каблуком от «Сакс»? Здорово! Мы будем выглядеть суперсексуальными, как всегда. Ой, не клади трубку, мама мне что-то кричит, — Она отодвинула телефон от губ, но я могла разобрать ее приглушенный спор с матерью. — Ну ладно, мам. Она хочет, чтобы я напомнила тебе не забыть сотовый, поскольку тот жуткий серийный убийца опять кого-то прикончил. Ну, ясное дело, он ведь все-таки серийный убийца, черт возьми. Извини, она просто очень беспокоится. Но в любом случае мне еще надо закончить приводить себя в порядок. Увидимся в десять в «Амбассадоре»! Целую, и не забудь цифровик!
Связь оборвалась. И как Бриджет ухитряется всегда оставаться такой жизнерадостной?
Я встала, потянулась, нашла очки, валяющиеся на полу рядом с тумбочкой, и посмотрела на часы — 19:57.
Паршиво. Принимать душ уже нет времени.
В полусне проковыляв пять футов от кровати до ванной, оформленной морскими мотивами, я услышала, как мама пронзительно кричит мне что-то из своей комнаты на другом конце коридора.
— Дженна! Ты не знаешь, где мои золотые туфли на ремешках? Только я их купила, как они уже таинственно исчезли.
Она вошла ко мне в комнату и огляделась.
Я высунула голову из-за двери ванной — и мои волосы упали прямо в зубную пасту, которую я только что выдавила на щетку.
— Мам! Если ты все равно идешь сюда, зачем кричать на меня через весь дом?
— Это экономит время, а его у меня почти нет. До прихода Пола осталось, — она покосилась на наручные часики, — меньше часа. Итак?
— О, мм, не-а. Я их не видела. Прости.
Я обычно не вру маме — она прекрасно знает, когда я пытаюсь ее обмануть, — но это был особый случай. На первой вечеринке моего старшего класса средней школы я должна выглядеть наилучшим образом. И, уверена, Пол эти туфли уже видел, ведь она встречается с этим занудным гробовщиком вот уже полгода. Кроме того, золото сейчас как раз в моде, спросите кого хотите.
— Хмм, что ж, если наткнешься на них, дай мне знать.
На меня она не смотрела, продолжая инспектировать мою комнату.
— Ага. Ладно, — вздохнула я, стараясь, чтобы в голосе не слышно было раздражения из-за того, что я тоже опаздываю, и засунула в рот зубную щетку.
Мама повернулась, чтобы уйти, ее темные кудри упруго подпрыгнули над плечами, и она вдруг показалась гораздо моложе, чем на самом деле — сорок с хвостиком. В дверях она остановилась:
— И, Дженн, не забудь взять «Мистера Перца». Он стоит на месте, у входной двери.
О господи! «Мистер Перец»! Еще чего не хватало! В этом году я хочу быть действительно популярной, а не прослыть «той девчонкой, которая таскает с собой перцовый баллончик».
Я закончила чистить зубы, надела контактные линзы и встала, уставившись в зеркало на свою разлохмаченную голову.
— Хвост! — решила я.
И принялась расчесывать пальцами спутавшиеся пряди, надеясь уложить их в умышленно небрежный низкий хвост, но тут очаровательный Райан Теддер снова запел с другого конца комнаты. Я торопливо собрала волосы заколкой и посмотрела на раковину, где оставила телефон.
Коннор!
Перед моим внутренним взором всплыла рыжеватая взлохмаченная шевелюра, глуповатая улыбка и серые глаза, и в животе будто все перевернулось.
— Привет, — небрежно бросила я, делая вид, будто ничуть не взволнована.
— Привет. Думал уже, ты так и не подойдешь. Чем занимаешься?
— Ничем, — ответила я и закатила глаза. Какая же я бестолочь!
— О, ну, это круто. Я просто хотел узнать, идешь ли ты сегодня к Тейлору. Там будет диджей, а его старший брательник притащит водку, пиво и все такое, так что должно выйти просто потрясно.
«С чего бы мне туда идти — это же всего-навсего крупнейшая вечеринка семестра!» — подумала я, а вслух сказала:
— Хмм, да. Думаю, мы с Бридж туда заглянем.
— Отлично. Тогда обязательно буду искать тебя там.
— Непременно. Увидимся вечером, — сказала я и торопливо повесила трубку, пока не начала сбивчиво бормотать о своей неувядающей любви к нему.
О боже, он так чертовски горяч!
Я подавила порыв немедленно перезвонить Бриджет и в истерике выложить ей, что Коннор мне позвонил! Вместо этого я на волне счастья полетела к шкафу, где меня ожидало черное платье для коктейлей от «Тинкербелл». Он уже почти мой парень! Затем я принялась выкапывать мамины классные золотые туфли, спрятанные в тайнике под моей грязной одеждой.
Увы, мама выбрала как раз эту минуту, чтобы доказать, что ее радар с возрастом не теряет чувствительности. Хорошо хоть, она постучалась в открытую дверь, чем дала мне хотя бы долю секунды.
— Мама!
Я подскочила и обернулась к ней, попытавшись изобразить невинную улыбку.
— На этот раз я не кричала. Фу! — Она покосилась на кучу тряпок, которую я сгребла, чтобы спрятать ее туфли. — Только не говори мне, что наденешь это безобразие на сегодняшнюю вечеринку.
— Нет, мам. Я просто ищу, э… мою ленту для волос. Из-за тебя я едва не описалась.
— Прости. В любом случае Пол уже здесь, так что я ушла на свидание. Возможно, мне даже светит немного секса. Хе-хе.
Она захихикала, слегка покраснела и ушла, оставив меня наедине с довольно малоприятными картинами.
Фу, какая гадость! Неужели у всех, кроме меня, бывает секс?
Я встала и задумалась о Конноре, а потом вдруг сообразила. Стоп! Неужели целый час прошел?!
Стремительно развернувшись, я глянула на часы — 21:03.
Вот дерьмо!
Торопливо одевшись, я нашла туфли и бросилась в ванную краситься. К счастью, чтобы воскресить меня из мертвых, хватило карандаша для глаз и туши. Я глянула на экран телефона — 21:21.
Ладно, осталось надеть туфли, а до «Амбассадора» ехать полчаса.
Туфли смотрелись шикарно, но застегивать их пришлось минут двадцать. Я не акробат, мои ноги не способны так сгибаться! Дурацкие туфли!
Я сбежала вниз по лестнице, подхватила «Мистера Перца» и золотую сумочку, проверила, лежит ли в ней блеск для губ и удостоверение личности, и едва не выдрала из стены крючок для ключей, пытаясь побыстрее выскочить за дверь.
— Пожалуйста, заведись, — вознесла я тихую мольбу, спеша по подъездной дорожке и шурша осенними листьями по пути.
Села в вишневый «мустанг» шестьдесят девятого года и повернула ключ зажигания. Это чудная машина, только она не всегда ездит.
Вррррру-умм.
— Есть!
Но я успела отъехать от дома всего миль на пять, когда моя чудная машина заглохла. Я уронила голову на руль, несколько раз ударилась об него лбом и принялась шарить по пассажирскому сиденью в поисках мобильника.
— Ну разумеется, ты его забыла, Дженна. И фотоаппарат! Проклятье! Бриджет будет вне себя!
Я сползла вниз по сиденью, сминая пышное платье, и беззвучно заплакала.
«Дженна, — перебил мои рыдания мамин голос, словно она вдруг чудесным образом появилась рядом, — у тебя же есть проездной на автобус, глупышка. Я купила его тебе, потому что машина твоя на ладан дышит».
Прекратив реветь, я взглянула на себя в зеркальце заднего вида. Спасибо тебе, Господи, за водостойкую косметику и автобусные остановки. Мамины золотые туфли определенно не созданы для долгой ходьбы.
Добравшись до остановки, я предпочла встать в сторонке, в то время как какие-то трое втиснулись на скамейку, рассчитанную на двоих.
Насколько же проще и лучше было бы, не забудь я свой мобильный. Время стильного опоздания уже полностью пропущено, теперь мое отсутствие выглядит так, будто я считаю эту вечеринку недостаточно для себя хорошей. А что, если Коннор танцует с кем-нибудь другим?
— А вот и ты, — прервал мою внутреннюю тираду мужской голос.
Превосходно! Я не простояла тут и десяти минут, а ко мне уже пристает какой-то автобусный извращенец.
— Рада, что ты так полагаешь.
Я раздраженно повернулась к нему спиной и посмотрела на сумочку, в которой прятался мой приятель «Мистер Перец». Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
Я прямо-таки чувствовала, как он подходит ближе, и торопливо сунула руку в сумочку.
— Нет, приятель, думаю, это ты не понимаешь! Если ты еще хоть звук произнесешь в моем направлении, — я выхватила перцовый баллончик, держа его так, чтобы этикетка была видна, — я прысну этим тебе прямо в… боже правый!
Я резко села на постели и сделала такой глубокий вздох, что запасов кислорода в моей груди хватило бы насытить небольшую страну.
— Замри и гляди… Ты начинаешь гадать — почему ты здесь, а не там?
Руки так отчаянно тряслись, что мне едва удалось раскрыть телефон.
— Алло?
— Привет, Дженна! Я звоню просто напомнить, чтобы ты сегодня взяла с собой фотоаппарат. На вечеринке Тейлора в отеле будет здорово! Дождаться не могу! Учиться в старших классах та-а-ак весело! Что ты наденешь?
— Черное платье с новыми золотыми туфлями моей матери?
Э-э? Что? Я потерла лицо, пытаясь прийти в себя.
Бриджет охнула.
— Не может быть! Те, на ремешках и с высоким каблуком от «Сакс»? Здорово! Мы будем выглядеть суперсексуальными, как всегда.
— Это что, шутка, Бриджет? — перебила я ее путаную речь.
— Дженна, ты же знаешь, я очень серьезно отношусь к моде и вечеринкам. Ты в порядке? Ты же не спала.
— Хмм, нет, нет. Все хорошо. Кажется, со мной случился приступ дежа-вю.
Жажда обжигала мне нёбо, а голова гудела. Я пребывала в полном замешательстве.
— Жуть. В любом случае постарайся не сходить с ума до завтра, лады? Ой, не бросай трубку, мама мне что-то кричит. — Знакомые причитания Бриджет звучали приглушенно. — Она хочет, чтобы я напомнила тебе не забыть сотовый, поскольку тот жуткий серийный убийца опять кого-то прикончил. Ну, ясное дело, он ведь все-таки серийный убийца, черт возьми. Извини, она просто очень беспокоится. Но в любом случае мне еще надо закончить приводить себя в порядок. Увидимся в десять в «Амбассадоре»! Целую, и не забудь цифровик!
Я закрыла телефон, уронила его на пол и рухнула обратно на пуховую подушку.
— Что за чертов сон это был?
Перекатившись на другой бок, я взглянула на часы — 19:57, странно.
— Дженна! Ты не знаешь, где мои золотые туфли на ремешках? Только я их купила, как они уже таинственно исчезли.
Я замешкалась, глядя на маму, появившуюся в дверном проеме. Ее окружало непонятное туманное облако ванильного цвета. Я протерла глаза, несколько раз моргнула, и оно исчезло.
— Мам, что ты сказала?
— Мои туфли. Золотые. От «Сакс». Послушай, Дженна, я не злюсь, если ты их носила, но у меня совершенно нет времени их везде искать. До приезда Пола осталось, — она покосилась на наручные часики, — меньше часа. Итак?
— Эмм, нет, я их не видела.
— Хмм, что ж, если наткнешься на них, дай мне знать.
Она озадаченно уставилась на меня, наморщив лоб.
— Что?
— Ничего, мне вдруг показалось, что ты какая-то не такая. Ладно, хорошенько повеселись сегодня. Да, еще, Дженн, не забудь взять «Мистера Перца». Он стоит на месте, у входа в дом.
Я села на кровати, уставившись на дверь.
Это был всего лишь сон. По-настоящему странный, дурацкий сон. Могу поспорить, если я не перестану о нем думать, вскоре окажется, что я играла в покер с бобром и Эйвом Линкольном, как в том безумном рекламном ролике.
Ой! Белый свет вспыхнул в моем сознании, озарив картинку воспоминания. Передо мной ненормально ярко мелькнул тот парень с автобусной остановки, и в ушах прозвучали два слова: «Найди меня!»
Что за чертовщина!
Я приподняла покрывало, чтобы убедиться, что я одета и что все мои конечности на месте. Совершенно невредима. Что происходит?
— Ты начинаешь гадать — почему ты здесь, а не там? — услышала я откуда-то сбоку.
Нагнувшись, я медленно подняла с пола телефон. Звонит Коннор. Точно как тогда. На этот раз я трясущимися пальцами нажала кнопку отбоя и выключила у мобильника звук.
«Пожалуй, стоит глотнуть воды, — подумала я. — Должно стать легче. Проснись же».
Когда я выбралась из постели, что-то укололо мою ступню. Я подобрала оправу очков, которые только что сама раздавила.
Стоп. Я вижу? Но почему?
Я потрогала пальцем глаз. Никаких контактных линз.
Странные сновидения с дежа-вю излечивают слепых кротов?
Я уставилась на себя в зеркало ванной.
Так должны выглядеть люди, когда сходят с ума? Что за черт?
— Дженна, просто выпей водички, — велела я себе, понадеявшись, что проговаривание мыслей вслух поможет мне сохранить рассудок.
Когда по дороге на кухню я проходила мимо распахнутой маминой двери, до меня донеслись ее странно знакомые слова:
— Эй! Пол уже здесь, так что я ушла на свидание. Возможно, мне даже светит немного секса. Хе-хе.
Я отпрянула, когда она порхнула мимо меня.
От повторения это явно не стало лучше.
Часы на стене показывали 21:03.
Я попыталась успокоиться, занявшись обыденным делом — полезла в шкаф за стаканом. Самый обыкновенный шкаф. И вода из-под крана — самого обыкновенного. Прохладный осенний ветер дунул в приоткрытое окно, принеся с собой знакомый запах палой листвы. В точности как прежде — когда я шла к своей машине. Мой мозг захлестнула очередная волна воспоминаний, а перед мысленным взором встало новое болезненное видение. Я выронила стакан, и он разбился, окатив мои ступни градом осколков.
— Найди меня! — Голос, его голос, прозвучал уже нетерпеливее. Перед глазами мелькали картинки с автобусной остановки.
Тогда я поняла. Не знаю, как именно или почему, но я знала, что он ждет меня там.
Я даже не замечала, что моя нога не в порядке, пока не принялась обуваться у себя наверху. В мою пятку впились мелкие осколки, кровь испачкала пушистый зеленый ковер. Вытащив стекло, что не причинило мне ни малейшей боли, я поднесла его к лицу. Черт возьми! Моя кровь больше не была прежней! Никакого ярко-красного цвета, никакого металлического запаха. Вместо этого она оказалась тускло-янтарной, и ее сладкий, умиротворяющий аромат расслабил меня и успокоил.
Мне действительно следует найти того парня, что засел у меня в голове.
К тому времени, как я натянула теннисные туфли от «Коуч», сбежала вниз по лестнице и выскочила за дверь, моя ступня уже полностью зажила.
Я что теперь, вроде той девицы из «Героев»? Которая раз за разом себя лечит?
Добравшись до машины, я помедлила.
— Дженна, возможно, поездка на машине — не такая уж и хорошая идея. Ты ведь не только слышишь странные голосовые сообщения в собственной голове. Сегодня, кажется, устроили какой-то искаженный повтор, так с чего бы твоей машине заработать на этот раз?
Пожалуй, иногда разговоры с собой — это лучший способ разобраться в своих затруднениях, а я к тому же еще и неплохой слушатель.
— И где же этот сосед-благодетель, когда он тебе так нужен?
Я огляделась, но, разумеется, рыцари все вымерли, равно как и мои соседи.
— А-а-а! Я просто хочу оказаться на чертовой автобусной остановке, народ!
Я зажмурилась и разыграла небольшой приступ гнева, топая ногами, словно карапуз в магазине игрушек. По моему телу прокатилась внезапная волна, и на миг мне показалось, будто я падаю с высотного здания. Разлепив глаза и оглядевшись, я поняла, что уже там и нахожусь — на чертовой автобусной остановке! И сижу прямо посреди тротуара.
— Ну, это уже совершенно неуместно.
— Эй! Эй! Черт! — заорал знакомый мужской голос.
— Ты!
По луже собственной янтарной крови я отползла назад. Меня поразило, что я чувствую только прилив адреналина, а никакой боли столь внезапное и близкое знакомство с бетоном мне не причинило.
— Я совершенно рехнулась, и виноват в этом ты! А ну верни меня обратно!
Он потянулся и поймал мои машущие руки, чтобы рывком поднять с тротуара. Порыв осеннего ветра заткнул мне рот, но и успокоил. Мои глаза широко распахнулись, взгляд впился в незнакомца.
— Ты в порядке?
Он склонил голову набок и в свою очередь уставился на меня.
— Я… думаю, у меня идет кровь.
Прижав ладонь к затылку, я нащупала влажные спутанные волосы. Никакой раны, никакой боли, только лохматые мокрые пряди.
— Ну, я думала…
Его губы расплылись в медленной, слегка язвительной улыбке. По правде сказать, это была почти усмешка.
— То, что ты думала, и близко не лежит к правде. — Он покачал головой.
— Э-э? — остроумно отозвалась я.
Парень оказался настолько классным, что я соображала с трудом. Высокий, светловолосый и очаровательный. Вылитый Джастин Хартли. Вот черт!
— Алек. — Он отступил на шаг назад и протянул безупречную ладонь. — Меня зовут Алек, и ты должна мне доверять.
Не зная, как еще поступить, и ощущая себя совершенно сбитой с толку, я пожала его руку и попыталась небрежно тряхнуть волосами.
— Я Дженна, — представилась я, пока листья танцевали у меня под ногами.
— Дженна, ты должна пойти со мной.
Он смотрел на меня невероятно синими глазами.
— Э-э, нет, мне нужно…
Он накрыл мою ладонь своей. Она была теплой и сильной и к тому же казалась единственной реальностью в моей жизни с тех пор, как я провалилась в этот кошмар.
— Тебе нужно пойти со мной, — повторил он. — Поверь мне. Я все расскажу по пути.
Разумеется, мне прекрасно известна вся эта ерунда насчет «не ходить никуда с незнакомцами», но вы должны понять, что этот парень выглядел как единственный островок смысла посреди моря безумия. Знаю, это звучит дико, но я всем существом ощущала, что ему следует доверять и что это будет правильно. Точно так же, как я неведомо откуда знала, что он будет ждать меня здесь.
Ну ладно, хорошо. Не буду утверждать, что его чертовская привлекательность не сыграла здесь свою роль.
— Отлично, я пойду с тобой, но только потому, что я, скорее всего, сплю, — сообщила я.
Он улыбнулся и жестом предложил мне следовать за ним. Я заторопилась, чтобы не отстать, пытаясь одновременно распутывать собственные волосы и любоваться на его симпатичную задницу.
«Да от нее четвертак отскочит! О, боже мой. Я думаю совсем как моя мать».
Внезапно он остановился около неоново-зеленой машины, и от неожиданности я почти натолкнулась на него.
— Что это?
— «Шевроле каприс» семьдесят шестого года, — ответил он, распахнув передо мной дверцу.
— Выглядит как огромный зеленый леденец.
Я скользнула на белое кожаное сиденье, разглядывая старомодную двухдверную спортивную машину, а он обошел ее кругом и сел на место водителя. Только я собралась открыть рот и сообщить ему, что тоже питаю слабость к старым автомобилям, как он нагнулся ко мне и схватил за руку.
— И ты вовсе не спишь, — глядя мне в лицо, заявил он. — Ты мертва.
— Мертва! — Я попыталась отстраниться. — Что за чушь?
Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Вместо того чтобы отпустить мою руку, Алек прижался крепче и обнял меня.
— Верь мне. Позволь, я покажу тебе, — попросил он.
Его голос действовал на меня как наркотик. Я буквально растворилась в нем и, задохнувшись от изумления, поднялась в его объятиях в воздух. Машина, похожая на огромный зеленый леденец, осталась внизу, под нами. Вокруг мелькали белые пятна света. Я взглянула на Алека, парящего вместе со мной, — его глаза сияли красным, словно восходящая осенняя луна.
«В точности как тогда… на остановке…», — медленно начала вспоминать я, пока мы плыли сквозь время к мигу нашей первой встречи.
— Меня послали сюда спасти тебя, — зашелестел у меня в ушах его голос. — Посмотри вниз. Вспомни…
Его слова окутывали меня, как туман.
Я посмотрела вниз. Там в ожидании автобуса стояла я сама, одетая в маленькое черное платье и обутая в мамины классные, но неудобные туфли, разобиженная и погруженная в разговор сама с собой. Три человека сидели, втиснувшись на крохотную скамейку, а затем там же объявился Алек, возникший из ниоткуда. Я вопросительно покосилась на того Алека, который парил, обняв меня. Его глаза все еще пылали хищным красным огнем, и вопросы застыли на моих губах.
«Смотри… вспоминай…»
Я вновь уставилась вниз и увидела, как направляю «Мистера Перца» в лицо Алеку. В эти глаза, такие же красные, как и сейчас. Я увидела, как что-то кричу и одновременно делаю шаг назад. Именно тогда мамин шикарный каблук-шпилька соскользнул с края тротуара, и я в ужасе увидела, как мой двойник, всплеснув руками в воздухе, опрокинулся назад и с тошнотворным стуком ударился головой о бетон.
Вот так все и было. Я не шелохнулась, когда люди с автобусной остановки окружили меня, явно не зная, что делать. Прямо между ними прошел Алек, подобно тени во мраке. Казалось, никто не заметил его, когда он склонился над моим неподвижным телом. Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
— Твоя смерть — это дар, переданный древними через меня, — прошептал он. — Ты была избрана. Я твой наставник.
Затем он нагнулся и накрыл мои мертвые губы своими.
Это было, и в то же время ничего этого не было. Пока он целовал меня, люди там, внизу, суетились вокруг и буквально проходили сквозь него. Но хотя они не могли его видеть, я чувствовала его присутствие. То, что он делал с моим мертвым телом, теперь я ощущала парящей душой, словно пила жизнь взамен смерти. Мне следовало бы испугаться — завизжать, или упасть в обморок, или забиться в его руках. Вместо этого я закрыла глаза и позволила собственной душе впитать увиденное. Я приняла его дар и осознала, что мой мир никогда уже не станет прежним.
Вновь открыв глаза, я обнаружила, что опять сижу в машине, прижавшись к груди Алека. Его мускулистое тело было совершенно неподвижно: я не слышала ни биения сердца, ни дыхания. Отстранившись, я в изумлении уставилась на него.
— Да ты вообще живой?
Голова казалась какой-то чужой и звонкой — забавное ощущение.
— Я жив в той же степени, что и ты, — ответил он. — Ты сама отныне не та, что прежде. Мы иные. Обычно нас именуют вампирами.
— Вампирами? — пропищала я. — Мне придется пить кровь?
От одной мысли об этом меня едва не стошнило.
Он мягко рассмеялся.
— Мы пьем вовсе не кровь, а энергию.
— О господи! Мы что, питаемся электричеством?
Я отчаянно попыталась вспомнить, кем была та девица, которую я видела при повторе старого сериала «Ангел», громившая все вокруг электрическими зарядами.
Его сильные ладони все еще лежали у меня на талии, и я задумалась, как они остаются такими теплыми, если он мертв. Если мы оба мертвы…
— Нет, это не совсем то, — возразил он, и глаза его по-прежнему улыбались. — Сама увидишь.
Его губы почти прижимались к моему уху.
«Поцелуй меня… ну поцелуй же меня снова…» — в душе взмолилась я.
Он улыбнулся шире, и мое лицо вспыхнуло румянцем. Он может читать мои мысли?
— Так что мы вроде как подходим друг другу! — выпалила я, но похоже, сморозила глупость.
Он рассмеялся, а я отстранилась и вновь устроилась на своей стороне машины. Вот огорчение! Со всей этой новообретенной силой, которую я ощущала внутри себя, я оставалась все той же восемнадцатилетней дурочкой.
— И что это было?
Все еще улыбаясь, Алек вытащил из кармана ключи и завел машину, но я готова была поклясться, что на миг на его лице промелькнуло разочарование.
А вдруг он действительно поцеловал бы меня снова, если бы я не принялась молоть чушь, а затем не шарахнулась в дальний угол своего сиденья?
— Да, мм, мы подходим друг другу. — Я решила нахально продолжать в том же духе, хотя только что в решающий миг все разрушила. — Мы оба сильные, бесстрашные порождения ночи, посланные сюда, дабы… вершить… что-то. А чем именно мы занимаемся?
— У всех нас различные способности. — Он прочистил горло, и я задумалась, сколько раз ему приходилось это объяснять. — Я могу воздействовать на время. Именно так я доставил тебя на автобусную остановку, поскольку ты сама слишком долго бы туда добиралась, и поэтому же ты сегодня проснулась… снова. Полагаю, ты можешь назвать это побочным эффектом. Я не вполне уверен, в чем состоит твоя сила, но ты вскоре все выяснишь. Это происходит с каждым из нас, но по-разному. Тебе придется найти собственный способ. Меня послали снизу…
— Из ада? — перебила его я. — Ты явился из ада?
— Нет. Или, по крайней мере, не из того ада, который представляешь себе ты. Меня послали сюда, чтобы помочь тебе осуществить возмездие над одними и спасти других.
— Как ты спас меня?
— Ну, вроде того. — Он вздохнул и снова прокашлялся. — В преисподней заключены духи древних чудовищ, и время от времени они находят способ бежать. При этом они стремятся найти себе тело и учинить тот же хаос, что они устраивали столетия назад. Я первый из своего племени — нашего племени, — созданного, чтобы находить этих существ и возвращать обратно. Так что мы, скорее, похожи на…
— Супергероев, побеждающих чудовищ?! — воскликнула я и тут же в ужасе подумала: «Боже правый! Я рассуждаю, как младенец!»
Он рассмеялся.
— Полагаю, ты можешь называть это так. Я знаю, куда должен отвезти тебя, а там уже будем действовать по обстоятельствам.
Он стронул машину с места и направил ее вдоль по улице.
По обстоятельствам? Это прозвучало не слишком-то обнадеживающе.
Я смотрела в окно, пытаясь телепортироваться или усилием мысли переместить какой-нибудь предмет, но вдруг обратила внимание на отражение собственных глаз. Всегда они были карими, но теперь их заурядный цвет изменился на сияющий янтарный. Неплохо, правда? Я продолжала смотреть в окно, стараясь сосредоточиться. Мы проезжали мимо толпы людей, расходящихся по окончании позднего киносеанса, когда это произошло снова.
— О господи! Вот оно! Я уж думала, какая-то часть меня сходит с ума, а на самом деле это и есть моя скрытая сверхсила.
Я поспешно обернулась к Алеку, ожидая, что он уже знает, о чем я говорю.
— И в чем состоит твоя скрытая сила?
— Я вижу… всякое.
Я снова видела цветную дымку вокруг некоторых людей, точь-в-точь как тогда с мамой. Перегнувшись через Алека, я указала из окна на скопление людей.
— Например, я знаю, что та девушка в розовой кофточке и действительно миленьких пушистых сапожках насквозь и по уши влюблена, поскольку над ней поднимаются горячие розовые туманные ленты — я их вижу. О, о, а погляди на него. — Я ткнула пальцем в стоящего на углу парня с табличкой «работаю за еду». — Вокруг него дымка вся бурая и грязная. Ого, да у него рак. — Я запнулась, немного подумала и вдруг поняла: — У него рак легких. Он умрет. Скоро.
Я содрогнулась, не зная, как мне относиться к своей новой сверхспособности. Плюхнувшись обратно на сиденье, я уставилась в окно: радужный дым колыхался над людьми и извивался в осеннем воздухе, передавая мне знания о том, о чем я попросту не должна была знать.
— Отлично, ты уже учишься. Хотя придет и еще что-то.
Я прикрыла глаза и глубоко, с дрожью вздохнула, внушая самой себе: «Ты в порядке… ты в порядке…»
— Мы на месте.
Алек заглушил мотор, и, открывая глаза, я уже почти ожидала увидеть жуткие лодочные пристани или темный переулок. Вместо этого мы оказались посреди предместий: машина была припаркована перед кирпичным домом, в точности таким же, как и стоящие по соседству.
— Ты шутишь. И это логово чудовища, где мне полагается бороться со злодеяниями?
Алек уже выбрался из машины, и я поспешила за ним по подъездной дорожке. Стоявший здесь автомобиль показался мне подозрительно знакомым.
— Эй!
Мой спутник обернулся и жестом велел мне вести себя тише.
— Но этот дурацкий старый «исузу» принадлежит Полу, — настойчиво заговорила я, понизив голос. — Он встречается с моей матерью. Погляди, это наверняка его внедорожник. — Я указала на окно машины. — Он навесил около полусотни хвойных освежителей воздуха на зеркальце заднего вида, потому что курит в салоне, но не хочет, чтобы моя мама это заметила.
Алека все это явно не волновало, поскольку он так и не остановился, пока не подошел к боковой двери, и мне пришлось опять ускорить шаг, чтобы нагнать его.
— Мы входим.
— Что? Господи, нет! Ты вообще меня слышал? Это дом Пола, и я ни в коем случае сюда не зайду. Твой определитель чудовищ испортился. Кроме того, у него свидание с моей матерью, и, только взгляни, там даже свет не горит. Вероятно, их здесь нет, или еще того хуже. Фу. Возможно, они…
Алек одной рукой прикрыл мне рот, а второй направил меня к двери.
— Ты это чувствуешь?
Его ладонь задержалась на моей, и мне захотелось, чтобы он обнял меня, как раньше.
Внезапно холодок страха просочился сквозь дверь и ленточками пополз вверх по моей руке. Я попыталась отпрянуть, но Алек мне не позволил. За страхом последовали ярость и омерзение. Их горячие коготки вонзались в мою плоть, хотя отметины от них оставались только на моем разуме — и на душе.
— Мы входим сюда, — повторил Алек, выпустив мою руку. — И помни, верь мне. Я твой защитник.
Как только он договорил, мы оказались по другую сторону двери. Вот бы он все-таки предупреждал, собираясь перемещать нас в пространстве.
Алек подтолкнул меня к лестнице, заодно вернув в реальный мир, из которого я столь безуспешно пыталась сбежать. Словно призраки, мы бесшумно проскользнули на второй этаж. С каждым шагом удушающее дымное зловоние страха становилось все сильнее. Меня начало подташнивать. Дальше Алек пошел первым. Я чуть заметно вздохнула. Ладно, все верно. Он мой защитник. Кроме сверхспособности мгновенно перепрыгивать с места на место, словно с одного телеканала на другой, и поцелуем превращать людей в непонятного рода вампиров, он еще должен был обладать сверхъестественной силой (как и сверхъестественной сексуальностью). Двигаясь первым, он сможет побить любое древнее чудище, затаившееся в темноте.
Мы зашли в комнату, где не было никакой мебели, за исключением металлического стола — из тех, на которые в моргах укладывают трупы. В холодном помещении стояла вонь отбеливателя и крови, и эта смесь превращалась в алые и белые струйки дыма, разъедающие мне глаза. Я окинула взглядом комнату, пораженная тем, насколько четко я вижу сквозь дым и тени.
В одной из этих теней я и заметила ее вьющиеся каштановые волосы. Выскочив из-за спины моего защитника, я метнулась к ней.
— Мама?!
Тишина обожгла мои уши.
— Мама! Мамочка!
Нежная ванильная дымка, окружавшая ее раньше, едва тлела среди ржавых щупалец безнадежности и паники, ослепивших меня ужасом. Слезы хлынули по моим щекам, а горло мгновенно пересохло.
— Алек, она не шевелится. И я не понимаю, что с ней!
Он тотчас же оказался рядом. Я потерла глаза, осушив слезы и проморгавшись сквозь дымку иного мира. Он поднял на руки обмякшее тело моей матери — она выглядела такой неестественно неподвижной и беспомощной, что у меня в животе все перевернулось. Мама никогда не бывает беспомощной! Не может быть!
— Она дышит. Уверен, с ней все будет в порядке, — начал было успокаивать меня Алек, но, словно в паршивом ужастике, именно в этот миг и появился злодей.
— О, вы только посмотрите. Да у нас тут вечеринка. Дженна, почему же ты не сказала мне, что хочешь посмотреть? Это можно было бы устроить. Я люблю зрителей.
Приближающееся ко мне существо выглядело как Пол, — как человек, которого я почти не знала. Затем мои глаза вспыхнули жаром, его тело задрожало, словно воздух над раскаленным летним шоссе, и я увидела его истинный облик. Вокруг него клубилась отвратительная дымка, но не скрывала, а скорее обнажала наполнявшее его зло — суть мерзкой твари, каковой он являлся на самом деле. Души людей, которых он убил, визжали в нем, вились багровыми лентами дымчатой муки и пытались процарапать себе путь наружу из-под его серой плоти. Глаза твари вращались в орбитах, кишащих паразитами, а взгляд не отрывался от меня. Гнилостная, пропитанная ложью жижа капала с его иссушенных губ и разъедала пол там, куда попадала.
И мои новые сверхспособности тут же позволили мне понять, кто передо мной. Это был Аластор, греческий демон, подталкивающий других к грехам и злодействам.
Так вот кто был тот серийный убийца! И теперь он нацелился на мою маму.
На полпути к нам он остановился, его тело вновь замерцало, возвращая облик Пола, с помощью которого он обманом привязал к себе мою мать.
— Итак, сперва мамочка или ты со своим дружком?
И тут меня осенило. Мой дар стал ясен мне без остатка. Я обернулась к своему спутнику.
— Алек! — командным голосом, в котором я с трудом узнала свой собственный, приказала я. — Вытащи ее отсюда! Звони девять-один-один! — А затем вновь повернулась к демону. — Как насчет начать с меня, засранец?
Еще не договорив, я широко раскинула руки, и все нити эмоций, клубящиеся в комнате, хлынули ко мне, окутывая меня и наполняя невероятным приливом сил. Я ощутила, как темные чувства, мерцавшие вокруг Аластора, коснулись моего тела, и познала гнев, и ненависть, и ужасную силу чистого зла.
Во рту у меня вдруг выросли зубы, о которых я и не подозревала, а тело затрепетало от силы поглощенных мной эмоций. Мне приходилось думать — мои чувства сами подталкивали меня к действию. Я бросилась на человека, которому доверяла моя мать, обхватила ладонями его горло и попыталась сорвать с него покров плоти. Никогда прежде я не испытывала подобного чувства необузданности и свободы. Я наслаждалась, видя, как трещит его кожа, как выпучиваются глаза, слыша его испуганное поскуливание. Тьма вливалась в меня, делая все больше и могущественнее, и мне хотелось разорвать его в клочья.
Но прежде чем я успела довести дело до конца, Алек оттащил меня от противника и швырнул в стену с такой силой, что будь я все еще живой, то наверняка погибла бы на месте. К тому времени, как я оправилась от потрясения и поднялась на ноги, Алек уже прикончил врага, попросту свернув ему шею. По-моему, эта дрянь слишком легко отделалась!
Я бросилась на Алека, едва не сбив его с ног. Клыки вонзились мне в нижнюю губу, на язык брызнула янтарная кровь, и от этого гнев лишь возрос. Мой спутник сумел устоять под напором, но вместо того, чтобы ударить в ответ, спокойно обхватил руками мое раздувшееся от гнева тело и крепко сжал. Нас обоих окутал исходящий от него запах осени. И, словно прохладный сентябрьский дождь, следующий за палящим зноем лета, его близость смыла мою ярость. От нахлынувшей слабости я вдруг расплакалась.
— Ты не должна позволить этому управлять тобой, — сказал он. — Отсюда и берутся страшные истории о вампирах — многим из нас это не удается, и тем самым они вдохновляют все эти дрянные малобюджетные фильмы и людские кошмары. Вот что происходит с нами, когда мы перестаем сдерживаться. Если мы позволим нашим силам взять над нами верх, то сами станем чудовищами, на которых должны были охотиться.
Он положил подбородок мне на макушку, и я ощутила, как он вдыхает запах сохнущей на моих волосах янтарной крови.
— Достаточно того, что ты использовала его силу. Но не дай ему заразить тебя. Ты должна научиться оставлять себе энергию, отбрасывая зло. Его душа вернулась вниз, в место куда хуже, чем ты можешь вообразить, и этого наказания ему достаточно.
Я взглянула на него снизу вверх и внезапно поняла.
— Ты назвался моим защитником, но ты здесь не для того, чтобы защищать меня от них. Ты здесь для того, чтобы защитить меня от меня самой.
— Да, это так. Тебе уже лучше? Пришла в себя?
Его голос был таким глубоким и невероятно ласковым, а глаза — такими теплыми, что я просто потерялась в них. А затем я увидела дымку, окружающую его. Она оказалась сияющей, ярко-янтарной — того же цвета, что и моя кровь. Она напомнила мне о ясной ранней заре и новых начинаниях. Золотые нити окутали меня, окутали нас обоих, и я не смогла устоять. Я привстала на цыпочки и нежно поцеловала его в губы.
Его синие глаза широко распахнулись от удивления. Затем он наклонился и поцеловал меня в ответ, и я утонула в нем, отыскав свой якорь, свое средоточие, своего защитника.
— Дженна, что происходит?
При звуках слабого маминого голоса мы с Алеком отпрянули друг от друга, и я бросилась туда, где она лежала, — сразу за порогом этой ужасной комнаты. Мой спутник метнулся следом за мной, заслонив от ее взгляда то, что некогда было Полом.
— Все хорошо, мам. Все будет просто отлично, — пообещала я, наклоняясь, чтобы обнять ее. И вздохнула от облегчения, когда увидела окружающую ее ванильную дымку — снова ясную и здоровую, не запятнанную дыханием смерти.
Все это время Алек оставался рядом, сжимая мою руку и поддерживая меня, не позволяя сдаться под напором всех этих нитей — настойчивости, боли и страха, что нахлынули с появлением полицейских, фельдшеров «скорой помощи» и соседей, замельтешивших во дворе, словно всполошившиеся овцы. Он помог мне найти мою мать в этом хаосе, который не замечал никто другой, но для меня все выглядело словно смесь дыма и тумана, густая, клубящаяся и неодолимая. Мама совершенно пришла в себя, но на голове у нее красовалась скверная шишка. Меня еще некоторое время слегка мутило от тревоги, пока я не услышала, как она говорит медику, что, если ей дадут немного ксанакса и стакан вина, она будет в полном порядке и сможет пойти домой.
— Мисс, если хотите, вы можете поехать вместе с вашей матерью, — окликнул меня фельдшер. Он все еще посмеивался после того, как она потребовала таблеток и алкоголя.
— Да, я сейчас, — ответила я и повернулась к Алеку.
Я заглянула в синеву его глаз и увидела там будущее настолько отличное от всего, о чем я могла бы мечтать, что внезапно смутилась.
— Мне надо поехать с ней, поскольку, ты же знаешь, ей плохо. — Я нервно засмеялась. — Ну разумеется, ты знаешь, ты же…
Он притянул меня к себе и поцеловал прямо в лепечущие губы. Листья закружились у меня под ногами, и ветер взметнул мои спутанные волосы.
— Знаю. — Его дыхание щекотало мой нос. — Я поеду следом. Тебе еще многому нужно научиться.
Я запрыгнула в машину «скорой помощи» и оттуда провожала взглядом его классную задницу, пока он шел к своей машине. Добравшись до этой ярко-зеленой колымаги, он оглянулся, и его глаза мягко засияли.
— Эй, — позвал он. — Думаю, ты была права тогда, раньше. Думаю, мы действительно друг другу подходим.
Двери «скорой» закрылись. Я все еще ухмылялась, словно дурочка, а мама уже принялась донимать меня вопросами из разряда «а кто такой этот высокий мальчик?». Пытаясь изобрести правдоподобные и не сулящие мне неприятностей ответы, я смотрела сквозь маленькое окошко в двери и видела, как ласковые янтарные нити цепляются за машину скорой помощи, направляя… защищая… сопровождая меня к совершенно новой жизни. Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
Рейчел Кейн. «Смерть мертвого человека» (рассказ из цикла «Вампиры из Морганвилля»)
Жить в Западном Техасе — все равно что в аду, только климат не такой теплый и соседи не столь симпатичные. Жить в Морганвилле, штат Техас, — все то же самое и еще целый мешок кое-чего похуже. Я-то знаю. Меня зовут Шейн Коллинз, я родился здесь, уехал и снова вернулся — все это, правда, не по собственной воле.
Итак, для вас, счастливчиков, никогда здесь не бывавших, небольшая прогулка по Морганвиллю. Это родной дом для двух тысяч жителей, которые дышат, и черт знает какого количества обитателей, которые в дыхании не нуждаются. То есть вампиров. Жить с ними невозможно, но и без них не получится, поскольку Морганвилль находится целиком в их руках. Не считая этого, город представляет собой скопление заурядных, скучных зданий-коробок постройки шестидесятых — семидесятых годов, словно застывших во времени.
Университет в центре, обнесенный стенами, существует как самостоятельный маленький город.
Ах да, еще здесь есть укромный, надежно охраняемый вампирский квартал. Я был там — в цепях. Очень приятное местечко — если вы любитель жутких публичных казней.
Когда-то я хотел сжечь этот город дотла, но потом случилось это… как его называют… прозрение? На меня прозрение снизошло вот так: однажды утром я проснулся и осознал, что, если Морганвилль и все живущие в нем исчезнут, у меня не останется вообще ничего. Все, кто мне небезразличен, кого я люблю и кого ненавижу, находятся здесь.
Прозрения — штука мучительная.
В тот день со мной случилось и еще кое-что. Сидя в закусочной Марджо, я вдруг увидел, как мимо окна снаружи движется мертвец. Увидеть мертвеца в Морганвилле — дело обычное; черт, один из моих лучших друзей — мертвец, но по-прежнему ворчит по поводу моих кулинарных достижений. Однако существуют мертвые-вампиры, каким и является Майкл, и прочие мертвые, к которым относился Джером Филдер.
Так или иначе, но Джером прошел за окном закусочной.
— Твой заказ! — рявкнула Марджо и метнула мне тарелку, словно мяч на третью базу. [1]
Я не дал тарелке врезаться в стену, выставив руку как заслон. Верхняя часть булочки моего гамбургера шлепнулась на стол — в виде исключения, горчицей вверх.
— Вот поэтому тебе и не дают чаевых, — сказал я.
Марджо, уже нацелившаяся на следующую жертву, сделала мне неприличный жест.
— Можно подумать, ты когда-нибудь оставлял их, скупердяй.
Я продемонстрировал ей тот же жест.
— Тебе еще не пора отправляться на свою вторую службу?
— Какую еще вторую службу? — поинтересовалась она, замерев на мгновение.
— Ну, не знаю… Утешать скорбящих, может быть? Ты ведь такая чуткая.
В ответ я удостоился еще одного, даже более непристойного жеста. Марджо знает меня с тех пор, как я был младенцем, отрыгивающим молочную смесь. Она не любила меня ни тогда, ни сейчас, но в этом нет ничего личного. Марджо не любит никого. Где же ей еще работать, как не в сфере обслуживания?
— Эй! — Я перегнулся через стол, чтобы взглянуть на ее удаляющуюся толстую задницу. — Ты видела, кто только что прошел за окном?
Она повернулась и свирепо уставилась на меня, впившись в круглый поднос острыми красными когтями.
— Пошел ты, Коллинз! Я здесь делом занята, мне некогда таращиться в окна. Хочешь еще что-нибудь или нет?
— Да. Кетчуп.
— Тогда возьми и выжми помидор.
Она заторопилась обслужить следующий столик… а может, и нет, кто знает, что ей в голову взбредет?
Я положил зелень на свой гамбургер, по-прежнему глядя на парковку за стеклом. Там стояли шесть машин. На одной из них прибыл я, позаимствовав транспорт у Евы, соседки по дому. Этот гигантский автомобиль напоминал океанский лайнер, и иногда я называл его «Куин Мэри», [2] а иногда «Титаник», в зависимости он того, как он ехал. Большинство других машин на площадке были паршивые, выцветшие на солнце пикапы и ветхие, полуразвалившиеся седаны.
Поблизости не было видно ни Джерома, ни других ходячих мертвецов. Подумалось даже, не привиделся ли он мне, но я ведь не из тех, кто страдает галлюцинациями, и у меня не было никаких причин думать об этом типе. Мы не дружили, а вдобавок он был мертв уже не меньше года. Погиб в автомобильной аварии на окраине города, что в зашифрованном виде означает «застрелен при попытке к бегству», или как тут, в Морганвилле, называются подобные вещи? Может, разозлил своего покровителя-вампира, кто знает?
И, если уж на то пошло, кого это волнует? Если тебе выпало жить в Морганвилле, приходится приспосабливаться к соседству зомби, вампиров и прочим сверхъестественным обстоятельствам.
Я откусил от гамбургера и принялся жевать. Вот почему я захаживал к Марджо — сервис не ахти, зато подаются лучшие гамбургеры, которые я когда-либо ел. Мягкие, сочные, острые. Свежий, хрустящий салат-латук, помидор и немного красного лука. Единственное, чего не хватает…
— Вот твой проклятый кетчуп, — сказала Марджо и послала бутылку ко мне по столу, словно бармен в салуне из старых вестернов.
Я поймал бутылку и отсалютовал ею, но Марджо уже двинулась дальше.
Вытряхивая красную массу на свой гамбургер, я продолжал смотреть в окно. Джером. Да, загадка. Впрочем, аппетита она мне не испортила, что лишний раз показывает, какая вообще фантастическая жизнь в Морганвилле.
После ланча я выбросил Джерома из головы, потому что даже скверные манеры Марджо не мешают наслаждаться ее классными гамбургерами. Кроме того, мне пора было домой. Пять часов. Рабочий день заканчивался, совсем скоро закусочная будет кишмя кишеть посетителями, уставшими после целого дня тяжкого труда, и мало кто из них расположен ко мне больше, чем Марджо. Мне восемнадцать, и на меня уже начинали бросать взгляды, говорящие: «А не пора ли тебе подыскать работу, молокосос?»
Я люблю надирать людям задницы, но Добрая Книга права: гораздо лучше, когда ты делаешь это с кем-то, чем если кто-то делает это с тобой. Отпирая дверцу Евиной машины, я заметил на оконном стекле отражение чего-то у меня за спиной, что блокировало свет пылающего на западе солнца. Отражение было смазанное, расплывчатое, но тем не менее главное мне удалось разглядеть.
Это опять был Джером Филдер. А значит, я видел его на самом деле.
У меня мелькнула мысль, что надо бы сказать что-нибудь остроумное, но тут Джером схватил меня за волосы и треснул лбом о разогретый металл и стекло. Колени стали резиновыми, в ушах раздался странный, тонкий вой. Мир сначала побелел, потом покраснел, но тут Джером грохнул меня снова, и все провалилось в темноту.
«Почему именно я?» — успел я удивиться и отключился.
Очнулся я чуть позже, подскакивая на заднем сиденье автомобиля Евы и капая кровью на обивку.
«Ох, дерьмо, она убьет меня за это», — подумал я, хотя, конечно, на данный момент кровь на обивке не составляла моей главное проблемы.
Запястья были связаны за спиной, щиколотки тоже, да так крепко, что руки и ноги онемели, пульс едва бился. Болело на лбу, где-то у самой линии волос, и еще, по-видимому, у меня было небольшое сотрясение мозга, потому что я чувствовал слабость и головокружение.
За рулем сидел Джером, временами посматривая на меня в зеркало заднего обзора. Машина грохотала, подпрыгивая на неровной дороге, и меня мотало на колдобинах, словно тряпичную куклу.
— Эй! — сказал я. — Ты ведь мертвец, Джером?
Он не ответил. Может, потому, что любил меня не больше Марджо, но я думаю, что дело не в этом. Выглядел он как-то не так. В средней школе Джером был крупным парнем — в смысле, широкоплечим. Увлекался гимнастикой, футболом, всегда выигрывал соревнования по отжиманию на руках.
Сейчас мускулы остались при нем, но выглядели так, словно из них вышел весь воздух, и больше походили на канаты или переплетение жил. Лицо худое, кожа на вид старая и шероховатая.
Да, очевидно, парень мертв. Настоящий зомби. В любом другом месте это было бы более чем странно, но и в Морганвилле зомби не попадаются на каждом шагу. Это ведь не вампиры.
По-видимому, Джером решил доказать, что его гортань еще работает.
— Я не мертвец, — произнес он через какое-то время.
Всего пара слов — не такое уж убедительное доказательство, да и голос его звучал слишком хрипло и глухо для живого. Зато если бы мне вздумалось представить себе голос мертвеца, то примерно так оно и было бы.
— Отлично, — ответил я. — Рад за тебя. Ну, так что, теперь занимаешься угоном автомобилей? Или похищением людей? И как тебе это?
— Заткнись.
Он был абсолютно прав, именно так мне и следовало поступить. Я болтал, потому что… ну, за рулем сидел мертвец, и я от этого чувствовал себя не слишком комфортно.
— Если побьешь машину, Ева поймает тебя и разорвет на части. Помнишь Еву?
— Сука.
Надо понимать так, что он ее помнил. А как же еще? Джером был председателем Жокей-клуба, а Ева — основательницей и почти единственным членом местного варианта ордена готов. Эти две группировки никогда не ладили между собой, и особенно пышным цветом их вражда расцветала в тепличной обстановке средней школы.
— Напомни мне позже вымыть тебе рот с мылом, — сказал я и закрыл глаза — машина подскочила особенно резко, так что у меня чуть голова не оторвалась. Перед глазами замелькали красные сполохи, наводя на мысли об аневризме и безвременной смерти. — Не очень-то красиво говорить гадости об отсутствующих.
— Чтоб ты провалился.
— Ого, уже целых три слова! В следующий раз ты, наверно, выдашь настоящее полное предложение… Куда мы едем?
Взгляд Джерома свирепо буравил меня в зеркальце. В машине пахло нечистотами и еще чем-то неприятным, кажется гнилью. Вонючей, давно не стиранной одеждой бездомного, вымоченной в чане с тухлым мясом.
Я постарался не думать об этом, потому что мне и так хватало — вонь, и подскоки автомобиля, и боль в голове… Но особенно расслабиться мне не удалось, поскольку, сделав несколько поворотов, Джером с такой силой ударил по тормозам, что я скатился с сиденья на пол и возмущенно заорал:
— Ой! Это вас в школе вождения для мертвецов такому учат?
— Заткнись.
— Знаешь, по-моему, пребывание в ином мире должно было существенно расширить твой словарь. Пройди курсы повышения квалификации или что-нибудь в этом роде.
Автомобиль накренился — Джером выбирался с переднего сиденья, а потом задняя дверца распахнулась, он сграбастал меня под мышки и поволок наружу. Судя по источаемой вони, он все-таки относился к мертвецам, но силы ему было не занимать. Бросив меня на дорогу, когда-то выровненную и посыпанную гравием, Джером двинулся в обход капота автомобиля. Я огляделся, щуря глаза. Примерно двадцать футов дороги отделяло нас от видавшего виды дома, обветшалого и покосившегося. Двухэтажный, старомодный, прямоугольный, он выглядел лет на сто — или, может, за ним совсем не ухаживали. Вокруг здания шла веранда, одна из тех, которые люди строят с целью ловить прохладные дуновения ветра, хотя в наших краях речь может идти только об относительной прохладе.
Я не узнавал этого места, что было странно, поскольку я вырос в Морганвилле, знал в нем все закоулки и укромные местечки. Если хочешь успеть повзрослеть здесь, навыки выживания необходимы. А значит, я сейчас не в самом Морганвилле. Поговаривали, что за его пределами есть фермы, но их обитатели редко появлялись в городе, разве что имели разрешение от вампиров или же искали быстрой смерти. Так что я понятия не имел, кто здесь живет, да и живет ли кто-нибудь, кроме Джерома, — в наши-то дни. Может, он уже съел мозги всех прежних хозяев, а я у него на закуску?
Я силился избавиться от веревок, но Джером крепко затянул узлы, и мои онемевшие пальцы плохо годились для выполнения этой задачи.
Когда я вышел на парковку перед закусочной, был конец рабочего дня, но сейчас огромное солнце на западе уже касалось пыльного горизонта. Приближался вечер, небо было расцвечено всеми красками, от ярко-алого до цвета индиго.
Извиваясь, я пытался передвинуть локоть таким образом, чтобы добраться до переднего кармана, где сотовый телефон терпеливо дожидался, пока я наберу 911, но ничего не вышло. А между тем, как выяснилось, время мое было на исходе.
Джером вышел из-за автомобиля, схватил меня за воротник рубашки и потащил. Я мычал, и молотил ногами, и вырывался, и бился, словно рыба на крючке, но в итоге оставил лишь чуть более широкий след в пыли. Я не видел, куда он меня тянет. Пальцы Джерома, касавшиеся моей потной кожи, казались холодными и сухими.
Бам-бам-бам — он протащил меня по острым и занозистым ступенькам, царапавшимся даже сквозь одежду, а потом темная наклонная крыша отрезала от меня зрелище заката. Крыльцо было ровнее, но не менее занозистое. Я снова попытался вывернуться, на этот раз приложив все свои силы, но Джером треснул меня затылком о деревянный пол. Снова красно-белые вспышки — мой личный сигнал чрезвычайного положения.
Когда они прекратились, я понял, что меня тащат через порог во тьму.
Вот дерьмо!
Всякая бравада покинула меня. Я был всерьез напуган, сердце колотилось как бешеное, и воображение рисовало тысячу ужасных способов погибнуть здесь, в этой вонючей, нагретой солнцем комнате. Я лежал на жестком заплесневелом ковре, мебель вокруг выглядела заброшенной и пыльной — по крайней мере, та, что еще не развалилась на куски.
Странно, но сверху доносился звук работающего телевизора. Шли местные новости. Официальные вампирские дикторы сообщали о незначительных происшествиях и международных делах — ничего, что могло бы взволновать массы населения. Не новости, а опиум для народа.
Звук наверху выключили, и Джером отпустил меня. Я шлепнулся на бок, потом лицом вниз, потом принялся извиваться, пытаясь встать на колени, но лишь набрал полный рот пыли. Позади послышалось сухое дребезжание.
Это смеялся Джером.
— Смейся, пока можешь, шут гороховый, — проворчал я и сплюнул.
Вряд ли он видел «Ковбой Банзай», но попытаться стоило.
Ступеньки заскрипели — кто-то спускался со второго этажа. Я сменил позу, потому что хотел увидеть злобного зверюгу, автора спектакля о моей, скорее всего, ужасной смерти…
Проклятье!
— Привет, сын, — сказал мой папа Фрэнк Коллинз. — Извини за все это, но я знал, что по доброй воле ты сюда не поедешь.
Веревки развязали — после того, как я пообещал быть хорошим мальчиком и не пускаться в бегство при первой же возможности. Отец выглядел в целом как обычно: недобрым, но сильным. Начинал он просто как грустный алкоголик, напивающийся время от времени, но после смерти моей сестры — несчастного случая или убийства, выбирайте сами — он совсем потерял контроль над собой. Как и мама. Как и я, если уж на то пошло.
Когда это произошло, отец стал все чаще из грустного алкоголика превращаться в злобного, беспробудного пьяницу, одержимого охотой на вампиров. Ненависть к ним копилась в нем не один год и взорвалась, словно старая тротиловая шашка, когда умерла мама. Возможно, она покончила с собой. Но мы с папой оба в это не верили. Во всем были виноваты вампиры — как и в прочих ужасах нашей жизни.
Так, по крайней мере, я считал раньше, а папа и до сих пор.
Я чувствовал исходящий от него запах виски. Джером, продолжая источать вонь тухлого мяса, плюхнулся в кресло в углу и теперь читал книгу. Забавно. В бытность живым Джером не сильно увлекался чтением.
Послушно сидя на старой, пыльной кушетке, — главным образом, потому, что онемевшие ноги меня не держали, — я пытался восстановить циркуляцию крови в пальцах. Обниматься мы с папой не стали. Он расхаживал по комнате, и растревоженные пылинки повисали в воздухе, мерцая в тусклом свете, пробивающемся сквозь грязные окна. Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
— Дерьмово выглядишь, — заявил папа, остановившись, чтобы рассмотреть меня.
Я поборол желание показать ему неприличный жест, как Марджо, потому что за это он просто выбил бы из меня все дерьмо. Вид его действовал на меня ужасно. Вроде бы я любил его, но в то же время мне хотелось его поколотить. Сам не знаю, чего мне хотелось, — разве что быстрейшего окончания всего этого.
— Здорово! Спасибо, папа, — сказал я и откинулся на кушетке, стараясь по мере сил выглядеть глубоко несчастным. — Я тоже скучал по тебе. Вижу, ты прихватил с собой всех своих друзей. Ох, постой!
В последний раз папа в буквальном смысле прикатил в Морганвилль — на мотоцикле, в компании хамоватых приятелей-байкеров. На этот раз никаких признаков их не наблюдалось. Интересно, когда они, наконец, велели ему отвалить и насколько в жесткой форме?
Отец не отвечал, продолжая пристально рассматривать меня. На нем была кожаная куртка с множеством молний, вылинявшие голубые джинсы и прочные башмаки. Примерно то же, что и на мне, минус куртка, потому что только тупой болван напялит куртку в такую жару. Папа, ты хоть представляешь, на что ты похож?
— Шейн, — заговорил он. — Ты знал, что я вернусь за тобой.
— Да, это действительно мило. При нашей последней встрече ты пытался взорвать меня вместе с домом, полным вампиров, помнишь? Как мое второе имя? Побочный Убыток? — Да, он пошел бы на это. Я слишком хорошо знал папу, чтобы рассчитывать на что-то другое. — Ты также оставил меня гореть заживо в клетке. Так что извини, если мои глаза не увлажняются при звуках музыки.
Выражение его лица не изменилось, будто это была всего лишь маска из грубой кожи, обветренной и обожженной солнцем.
— Это война, Шейн. Мы с тобой уже обсуждали это.
— Забавно, но я не помню, чтобы ты сказал: «Если тебя схватят вампиры, я оставлю тебя гореть, болван». Но, может, я просто подзабыл все детали твоего хитроумного плана. — Чувствительность в пальцах рук и ног начала восстанавливаться. Ощущение было не слишком приятное — словно я окунул их сначала в аккумуляторный электролит, а потом в щелок. — Я сам, может, как-нибудь и переварил бы это, но тебе понадобилось втянуть моих друзей.
Вот что доставало меня больше всего. Конечно, он использовал меня по полной — и не один раз. Но я хотя бы знал об этом заранее — мы допускали возможность того, что каждый из нас может пострадать. В те времена, когда я еще верил в его дело. Но мы не договаривались насчет того, что на груду тел будут брошены ни в чем не повинные люди, в особенности мои друзья.
— Твои друзья, правильно. — Он сделал ударение на этом слове, точно грохнул на стол полную бутылку дешевого виски. — Наполовину вампир, чокнутая поклонница всяких мерзостей и… ты имеешь в виду ту девочку? Маленькую такую худышку? От нее у тебя мозги в голове расплавились. А ведь я тебя предупреждал.
Клер. Он даже имени ее не запомнил. Я на мгновенье закрыл глаза — и вот она передо мной, улыбается и смотрит ясными, доверчивыми глазами. Может, она и «маленькая худышка», но обладает силой, природу которой моему отцу никогда не понять. Она была первым духовно чистым человеком, с которым я когда-либо сталкивался, и я не собирался позволить отцу отобрать ее у меня. Сейчас она ждала меня в Стеклянном доме, скорее всего, углубившись в книги и покусывая карандаш. Или споря с Евой. Или… удивляясь, где это меня черти носят.
Я должен вырваться отсюда. Должен вернуться к Клер.
Ноги снова начали мне повиноваться, хотя и побаливали. Чтобы проверить их, я встал. Мертвец Джером в своем углу тут же отложил книгу — потрепанную и грязную. Это оказался «Волшебник из страны Оз». Кем он себя воображал? Трусливым Львом? Страшилой? Или, может, Дороти?
— Как я и думал, все дело в этой девчонке. Ты, наверно, считаешь себя рыцарем в сверкающих доспехах, прибывшим, чтобы спасти ее, — заявил отец, улыбаясь такой улыбочкой, что об нее можно было обрезаться. — Ты хоть представляешь, как выглядишь в ее глазах? Большой, тупой идиот, которого можно водить на поводке. Ее собственный домашний питбуль. Твоя невинная маленькая студенточка… она же носит символ Основателя. Работает на вампиров. А ты ради нее готов предать своих — наверное, потому, что она кувыркается с тобой в постели, словно какая-нибудь проклятая порнозвезда.
На этот раз меня не требовалось бить по голове, чтобы все пошло красным. Я почувствовал, что набычиваюсь, легкие наполняются воздухом, но… каким-то образом сдержался и не бросился на него.
Ведь этого-то он и добивался.
— Я люблю ее, папа. Не говори так.
— Любишь, как же! Да ты понятия не имеешь, что означает это слово, Шейн. Она работает на кровопийц, помогает им восстановить управление Морганвиллем. Она должна уйти, и ты знаешь это.
— Через мой труп.
Из угла послышался скрипучий, дребезжащий смех Джерома, рождающий желание выдрать у него гортань раз и навсегда.
— Это можно устроить, — прохрипел он.
— Заткнись! — рявкнул папа, не отводя от меня взгляда. — Шейн, прислушайся ко мне. Я нашел ответ.
— Постой… дай мне угадать… сорок два? — Бесполезняк. Папа не настолько крут, чтобы быть фэном Дугласа Адамса. — Меня не волнует, что ты там нашел, папа, и больше я к тебе не прислушиваюсь. Я иду домой. Или прикажешь твоему ручному мертвецу меня остановить?
Его взгляд упал на мое запястье. Там белел браслет — но не того типа, которые носят люди, пользующиеся покровительством кого-то из вампиров, а больничный пластиковый браслет с большим красным крестом.
— Ты ранен?
Нет, конечно, я не мог просто заболеть. Для папы я был всего лишь еще одним пехотинцем, а значит, мог либо получить ранение, либо симулировать.
— Неважно. Мне лучше, — ответил я.
Казалось, на миг он смягчился — никто другой этого и не заметил бы. А может, я сам это придумал.
— Что случилось, мальчик?
Я пожал плечами и указал на свой бок. Шрам все еще болел и слегка горел.
— Меня ударили ножом. Он нахмурился.
— Давно?
— Достаточно давно.
Браслет предполагалось снять на следующей неделе. Моя отсрочка подходила к концу.
Он посмотрел мне в глаза, и на секунду, всего на секунду, я позволил себе поверить, что он искренне обеспокоен.
Придурок.
Он всегда умел застать меня врасплох, как бы настороженно я ни следил за ним. Я даже не заметил броска, пока не стало слишком поздно. Сильный, нанесенный с хирургической точностью удар заставил меня согнуться пополам, зашататься и снова рухнуть на кушетку. «Дышите», — сказал я своим мышцам. Солнечное сплетение велело мне заткнуться, внутри пульсировала боль. Я задышал быстро, тяжело и возненавидел себя за это.
В следующий раз. В следующий раз я первым ударю этого гада.
Хотя в глубине души знал, что это не так.
Отец схватил меня за волосы, рывком откинул мою голову назад и ткнул ею в направлении Джерома.
— Сожалею, парень, но я настаиваю, чтобы ты прислушался ко мне. И немедленно. Видишь этого типа? Я вызвал его прямо из могилы. И могу вызвать еще — ровно столько, сколько мне нужно. Они будут сражаться за меня, Шейн, и не отступят. Время настало. Мы можем вернуть город себе и наконец прекратить этот кошмар.
Скованные мышцы в конце концов расслабились, и я с хрипом втянул воздух. Папа выпустил мои волосы и отошел.
Он также всегда знал, когда нужно отступить.
— Твое мнение о том, как следует… покончить с этим кошмаром… немного отличается… от моего, — хрипло дыша, произнес я. — В моем нет места зомби. — Я сглотнул и попытался унять сердцебиение. — Как ты делаешь это, папа? Как, черт побери, такое возможно — что он стоит здесь?
Плевать он хотел на мои вопросы. Естественно.
— Я пытаюсь объяснить тебе, что настало время прекратить болтать о войне и начать сражаться. Мы можем победить, можем уничтожить их всех. — Он помолчал, и блеском в его глазах мог бы гордиться любой фанатик с бомбой за пазухой. — Ты нужен мне, сын. Вместе мы сделаем это.
И он действительно так думал. Пусть в каком-то извращенном, болезненном смысле, но он нуждался во мне.
А я должен был использовать это.
— Для начала расскажи, как у тебя такое получается, — сказал я. — Мне надо знать, на что я соглашаюсь.
— Позже. — Отец сжал мое плечо. — Когда ты поверишь, что это необходимо. Пока тебе нужно знать лишь, что такое возможно, что я сделал это. Джером тому доказательство.
— Нет, папа. Расскажи мне как. Либо я в деле, либо нет. Больше никаких секретов.
Ни одно мое слово он не воспринял как ложь, потому что они и не были ложью. Я всегда говорю то, что он хочет услышать. Первое правило для того, кто растет в семье с жестоким отцом: ты соглашаешься, ты торгуешься, ты учишься предотвращать удары.
И у отца не хватало ума понять мою стратегию.
Тем не менее какой-то инстинкт явно предостерегал его: он посмотрел на меня, сощурив глаза и хмуро наморщив лоб.
— Хорошо, я расскажу тебе, — заговорил он, — но сначала ты должен доказать, что заслуживаешь доверия.
— Прекрасно. Объясни мне, что для этого нужно.
В переводе это означало: «Объясни мне, кого я должен ради этого избить». Пока я выражаю готовность сделать то, что ему хочется, он мне верит.
Я надеялся, что это окажется Джером.
— Кто был самым сильным изо всех, умерших за последние два года?
Я удивленно воззрился на него, не понимая, в чем тут хитрость.
— Джером?
— Кроме Джерома.
— Полагаю… наверно, Томми Барнс.
Томми умер не подростком, а лет тридцати с лишним; это был крупный, мерзкий, буйный мужик, которого старались избегать даже другие крупные, мерзкие, буйные мужики. Он погиб во время драки в баре, как я слышал. Его закололи ножом, подобравшись сзади, поскольку он свернул бы шею любому, кто попытался бы подойти спереди.
— Большой Том? Да, пожалуй. — Папа задумчиво кивнул. — Пусть будет так. Мы вернем к жизни его.
Большой Томми Барнс являлся последним человеком, которого я хотел бы вызвать из могилы. Он и живым-то был сущим говнюком, да еще и чокнутым вдобавок. И едва ли смерть смягчит его нрав.
Однако я кивнул.
— Покажи.
Папа снял кожаную куртку, а потом и рубашку. По контрасту с обожженной солнцем кожей рук, лица и шеи, грудь у него белая, как рыбье брюхо, и покрыта татуировками. Некоторые я помнил, но появились и новые.
Прямо над сердцем он недавно наколол наш семейный портрет.
Глядя на него, я на мгновенье забыл, что нужно дышать. В грубоватом наброске я тем не менее сразу узнал черты мамы и Алисы. Только увидев эти лица, я осознал, что почти забыл, как они выглядели.
Папа перевел взгляд на эту татуировку.
— Это чтобы напоминать себе.
Горло так пересохло, что я с трудом сглотнул.
— Да.
Мое лицо тоже было там. Цвета индиго, навек застывший в возрасте примерно лет шестнадцати, вытатуированный я выглядел стройнее и оптимистичнее. И увереннее.
Папа вытянул правую руку, и я понял, что на ней тоже появился новый рисунок. И он двигался.
Я невольно сделал шаг назад. На руке отца были густо расположены странные символы, выполненные обычными чернилами для этой цели. Но при этом они медленно вращались, перемещаясь под кожей вокруг руки, вроде того как вращается спираль ДНК.
— Господи, папа…
— Это мне сделали в Мексике, — объяснил он. — Там был старый жрец, он знал всякие штуки еще от ацтеков. Они умели поднимать из могилы мертвых при условии, что те умерли не больше двух лет назад и сохранились в приличном состоянии. Они использовали их как воинов для разных церемоний. — Папа согнул руку, и татуировки согнулись тоже. — Это нужно для того, чтобы воскрешать мертвецов.
Меня подташнивало и слегка знобило. Эти движущиеся штуки выходили за пределы моего понимания. Вот бы показать их Клер! Она, наверно, была бы очарована, взялась бы проводить исследования и выдвигать всякие теории.
Уж она поняла бы, что это такое.
Я с трудом сглотнул и спросил:
— А еще что нужно?
— Прежде чем рассказать дальше, — ответил он и снова надел рубашку, скрыв под ней портрет нашей семьи, — я должен получить доказательство, что ты к этому готов, Шейн. Что скажешь?
Я глотнул воздуха и наконец конвульсивно кивнул.
«Тяни время, — сказал я себе. — Тяни время и думай, что можно сделать. Думай!»
Кроме того, чтобы просто отрубить отцу руку…
— Иди сюда, — продолжал он, направляясь в заднюю часть комнаты.
Там обнаружилась дверь; он врезал в нее новый, прочный замок и сейчас открыл его ключом, который достал из кармана куртки.
Джером снова засмеялся этим своим смехом, от которого у меня мурашки бежали по коже.
— Это может тебя шокировать, — сказал папа. — Но поверь, есть серьезные основания так поступать.
Он распахнул дверь и включил верхний свет.
Это была камера без окон, и внутри, прикованный к полу внушительной серебряной цепью, находился вампир.
Не просто какой-нибудь там вампир. Это было бы слишком легко, с точки зрения отца. Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
Майкл выглядел… абсолютно белым. Бледнее бледного. Я никогда не видел его таким. На руках ожоги, а в тех местах, где серебряная цепь касалась кожи, — большие рубцы. И еще порезы, из которых на пол медленно сочилась кровь.
Обычно голубые, сейчас его глаза горели ярко-красным пламенем, как у монстра, и в них не было ровно ничего человеческого.
Но голос его я узнал.
— Помоги… — прошептал он, и это по-прежнему был голос моего лучшего друга.
Я не мог ответить, вместо этого я попятился и захлопнул дверь.
Джером снова смеялся, я развернулся, схватил кресло и ударил его по лицу. С таким же успехом я мог бы на него дунуть. Он перехватил кресло, переломил толстое дерево и швырнул обломки в меня. Я пошатнулся и, наверно, упал бы, если бы не оперся рукой о стену.
— Хватит. Не смей прикасаться к моему сыну, — бросил отец.
Джером замер, словно врезавшись в кирпичную стену, но продолжал делать руками такие движения, словно пытался вырвать мне горло.
Я повернулся к отцу.
— Это мой друг!
— Нет, это вампир. Самый молодой из них. Самый слабый. Тот, кого практически никто из них не бросится спасать.
Мне хотелось завопить или врезать кому-нибудь. Внутри нарастало напряжение, руки дрожали.
— Что, черт побери, ты с ним делаешь?
Я не знал, что за человек стоит сейчас передо мной, — усталый байкер средних лет, в кожаной куртке, со всклокоченными седыми волосами, с землистым лицом, изборожденным морщинами, со шрамами и татуировками. Только глаза напоминали о моем отце, и то всего мгновенье.
— Этот вампир тебе не друг, Шейн. Уясни, наконец, — твой друг мертв, в точности как Джером, и память о нем не должна помешать тебе сделать то, что ты обязан сделать. Развязав войну, мы убьем их всех. Всех, без исключения.
Когда-то мы с Майклом вместе играли у нас дома; папа бросал с нами мяч, качал на качелях, угощал, когда праздновали дни рождения.
Но больше это не имело для него никакого значения.
— Как? — Я стиснул челюсть, так что зубы лязгнули. Руки по-прежнему дрожали. — Как ты это делаешь? При чем тут он?
— Я пускаю ему кровь и сохраняю ее — в точности как они поступают с нами, людьми. Для колдовства нужны эти две вещи — татуировки и кровь вампира. Это просто тварь, Шейн, помни об этом.
Майкл не был тварью; во всяком случае, был не просто тварью. И на Джерома, которого папа вытащил из могилы, он совсем не походил. Но и Джером был не просто безмозглой смертоносной машиной. Безмозглые смертоносные машины не проводят свободное время, читая о приключениях Дороти и Тото. Они даже не знают, что оно у них есть — свободное время. И сейчас я видел в широко распахнутых желтоватых глазах Джерома страдание, ужас и гнев.
— Ты хочешь здесь оставаться? — спросил я его напрямик.
На какой-то миг Джером стал похож на мальчика — испуганного, сердитого, страдающего маленького мальчика.
— Нет, — ответил он. — Это причиняет боль.
Будь моя воля, я бы не позволил делать с ними это — ни с Майклом, ни с Джеромом.
— Не пытайся смягчить меня, Шейн. Я сделал то, что надлежало, — заявил отец. — Ты всегда был слабаком, но я надеялся, что ты возмужал.
В прошлом подобные слова могли бы толкнуть меня на драку, чтобы доказать свое мужество, — с Джеромом, например. Или с ним самим. Но теперь я только повернулся к нему и сказал:
— Я реально был бы слабаком, если бы купился на все это дерьмо, папа. — Я вскинул руки, сжал их в кулаки, снова разжал и уронил. — Мне нет нужды что-либо тебе доказывать. Больше нет.
Выйдя через переднюю дверь, я зашагал к запыленному черному автомобилю, открыл багажник и достал оттуда лом.
Папа наблюдал с порога, преграждая мне путь в дом.
— Какого черта ты делаешь?
— Останавливаю тебя.
Я поднимался по ступенькам, когда он ударил меня. Но на этот раз я был готов и угадал грядущий удар еще даже до того, как мысленный импульс достиг его кулака. Поэтому я уклонился, схватил отца за руку и ткнул лицом в стену.
— Спокойно! — Я удерживал его в таком положении, словно пришпиленного к доске жука, пока не почувствовал, что он обмяк. — Все кончилось, папа. Совсем. Не вынуждай меня причинить тебе вред, потому что, видит бог, я очень хочу этого.
Мне следовало бы знать, что он так просто не сдастся.
Едва я отпустил его, как он изогнулся и врезал локтем в заживающую рану на животе, заставив меня отступить. Зная все его приемчики, я не дал ему возможности подцепить мои ноги и свалить меня.
— Джером! — завопил папа. — Останови моего…
Он хотел сказать «сына», но я не мог позволить ему включить в игру Джерома, иначе она закончилась бы, едва успев начаться.
Поэтому я с силой ударил коварного родителя по лицу, собрав воедино всю свою силу и ярость, всю обиду, накопленную за много лет, всю горечь и страх. Каждая клеточка тела завибрировала, руку пронзила красная вспышка боли, ободранные костяшки пальцев заныли.
Папа рухнул на пол, закатив глаза. Мгновенье я стоял над ним, чувствуя внутри странный холод и пустоту, а потом увидел, как его веки затрепетали.
Вряд ли он отключился надолго.
Я быстро пересек комнату, пройдя мимо Джерома, по-прежнему замершего на месте, и открыл дверь камеры.
— Майкл?
Я склонился над ним. Мой друг тряхнул головой, откидывая золотистые волосы с белого как мел лица и глядя на меня мрачным, голодным взглядом.
Вытянув руку, я показал ему браслет на запястье.
— Пообещай мне, парень. Я вытащу тебя отсюда, но никаких укусов. Я люблю тебя, но это… Нет.
Майкл хрипло рассмеялся.
— Я тоже люблю тебя, брат. Вытащи меня к чертям отсюда.
Пришлось поработать ломом, чтобы вырвать болты, которыми крепилась цепь. Как я и предполагал, папа был слишком умен, чтобы делать цепи из чистого серебра, — тогда они вышли бы чересчур легкие и их можно было бы без труда порвать. Эти были посеребренные — для Майкла достаточно, но для вампиров постарше — нет.
Мне пришлось выдернуть только первые два болта; будучи вампиром, Майкл обладал достаточной силой, чтобы вырвать из пола остальные.
Пытаясь помочь ему подняться, я наклонился, и его глаза вспыхнули красным. Не успел я сообразить, что происходит, как он обхватил меня рукой за горло и швырнул спиной на пол. Острые ногти вонзились мне в кожу, а его взгляд застыл на порезе у меня на лбу.
— Никаких укусов, — повторил я еле слышно. — Мы же договорились.
— Договорились, — ответил Майкл словно издалека, может, с Марса. Его глаза светились, как огни маяка, и я чувствовал, что каждая мышца в его теле дрожит. — Советую обработать этот порез. Он плохо выглядит.
Он отпустил меня и направился к двери. Видно было, что у него сейчас вполовину меньше сил, чем обычно у вампира. Папа запретил Джерому нападать на меня, но на Майкла запрет не распространялся, однако это был бы нечестный бой.
— Майкл, — заговорил я, занимая позицию рядом с ним, спиной к стене. — Идем вместе, прямо к окну. Ты выбираешься наружу, но не ждешь меня. Солнце наверняка уже село, так что ты сможешь добраться до машины. — Я намотал на руку кусок серебряной цепи. — И не затевай никаких споров.
Он посмотрел на меня с таким видом, словно хотел сказать: «Шутишь?» — но кивнул.
Вместе мы быстрым шагом двинулись через комнату. Джером подался к нам, но я преградил ему дорогу и прямо с плеча врезал в зубы, посеребренная цепь усилила удар.
Я хотел лишь оттолкнуть его, но Джером взвыл, пошатнулся и вытянул руки, не подпуская меня к себе. Будто внезапно время пошло вспять и мы снова оказались в младших классах средней школы: он — самый известный школьный забияка, а я, в конце концов достаточно выросший и накачавший мышцы, чтобы оказать ему достойное сопротивление. Сейчас Джером сделал тот же самый девчоночий жест, как и в первый раз, когда я дал ему сдачи.
Это сбило меня с толку.
Выпущенная из дальнего угла комнаты арбалетная стрела со свистом пролетела над самой моей головой и завибрировала, вонзившись в деревянную стену.
— Ни с места! — хрипло приказал папа.
Он стоял на коленях, но был очень, очень зол. И уже перезарядил арбалет, так что следующий выстрел не был бы предупреждающим.
— Вылезай! — закричал я Майклу.
И если до сих пор он думал, что это очередная реконструкция перестрелки в О. К. Коррале, [3] то в конце концов до него дошло. Вместе с градом осколков он выпрыгнул из ближайшего окна и бросился бежать. Я был прав: солнце село или почти село, так что не могло причинить ему серьезного вреда.
Домчавшись до машины, он открыл дверцу со стороны водителя, забрался внутрь и включил двигатель.
— Шейн! Давай!
— Секундочку! — прокричал я в ответ. Я смотрел на отца, на его движущуюся татуировку. Арбалет был нацелен прямо мне в грудь. Одной рукой я вращал лом, другой серебряную цепь. — Ну, твой ход, папа. Что теперь? Ты хочешь, чтобы я сцепился с мертвым Джеромом? Это сделает тебя счастливым?
Но папа смотрел не на меня, а на Джерома, съежившегося в углу. Я причинил ему серьезный вред — то ли силой удара, то ли серебром. Половина лица выглядела обожженной и словно бы разлагалась на глазах, а мертвец захлебывался рыданиями.
Отец одарил его взглядом, который я столько раз ловил на себе, что не мог не узнать. Обманутые надежды — вот что он выражал.
— Мой сын, — с отвращением произнес отец. — Ты губишь все.
— Полагаю, Джером больше твой сын, чем я.
Ровным шагом я направился к двери, не желая доставить ему удовольствие зрелищем моего бегства.
Я знал, что в его руках заряженный арбалет.
Я знал, что он целится мне в спину.
Спусковой крючок щелкнул, стрела со свистом рассекла воздух. Испугаться у меня не хватило времени, я лишь — как и отец — испытал горечь обманутых надежд.
Вот только стрела не вонзилась в меня. И не потому, что отец промахнулся.
Уже в двери я повернулся и увидел, что он вогнал стрелу с серебряным наконечником в череп Джерома. Тот без единого звука сполз на пол. Теперь уже окончательно мертвый. Слава богу.
Книга «Волшебник из страны Оз» упала обложкой вниз и теперь лежала рядом с его рукой.
— Сын. — Отец отложил арбалет в сторону. — Пожалуйста, не уходи. Ты мне нужен. На самом деле.
Я покачал головой.
— Эта штука… она продержится еще несколько дней, — продолжал он. — Татуировка. Она уже исчезает. Время истекает, Шейн. Мы должны действовать немедленно.
— Ну, значит, тебе не повезло.
Он снова схватил арбалет.
Я метнулся вправо, в прихожую, перепрыгнул обломки кушетки и приземлился на растрескавшемся, неровном полу кухни. Там пахло грязью и химикатами, на стойке виднелся аквариум, полный мутной жидкости, а рядом с ним автомобильный аккумулятор — что-то вроде набора для серебрения цепей в домашних условиях.
Еще здесь имелся холодильник, допотопный, годов пятидесятых, грохочущий и гудящий.
Я открыл его.
Папа собирал кровь Майкла в бутылки — старые, грязные молочные бутылки, которые выуживал из груды мусора в углу. Я схватил все пять бутылок и одну за другой начал швырять в окно, целясь в большой валун рядом с деревом.
Бах! Бах! Бах! Бах…
— Прекрати! — со злостью крикнул папа. Боковым зрением я отметил, что он стоит в двери, целясь в меня из арбалета. — Я убью тебя, Шейн! Клянусь, я сделаю это.
— Правда? Хорошо, что ты успел вытатуировать меня на груди вместе с остальными умершими членами нашей семьи.
Я закинул руку для очередного броска.
— Я могу вернуть к жизни твою мать! — выпалил папа. — Может, даже твою сестру. Не делай этого.
О господи! В глазах у меня на мгновенье потемнело.
— Бросив эту бутылку, — теперь он почти шептал, — ты лишишь их последнего шанса вернуться к жизни.
Мне вспомнился Джером — его обвисшие мышцы, шероховатая кожа, страдание и ужас в глазах. «Ты хочешь оставаться здесь?» — спросил его я. «Нет. Это причиняет боль», — ответил он.
Я метнул последнюю бутылку с кровью Майкла; она попала точно в цель и разбилась, обдав валун красными брызгами.
Может, он и в самом деле собирался убить меня. Но, вслушиваясь, я так и не дождался щелчка пускового крючка.
— Я сражаюсь за благо человечества, — провозгласил он.
Это был его последний, самый веский аргумент. Прежде он всегда на меня действовал.
Повернувшись, я посмотрел папе прямо в лицо.
— Думаю, в тебе уже ничего человеческого не осталось.
Я прошел мимо него, и он не остановил меня.
Майкл вел машину как сумасшедший, и мы мчались к выезду на автостраду, вздымая клубы пыли, наверно, в милю высотой. Он снова и снова спрашивал меня, как я себя чувствую, но я не отвечал, а просто глядел в окно на яркий закат и одинокий полуразвалившийся дом, исчезающий вдали.
Мы пролетели мимо указателя, обозначающего границу города Морганвилля, и тут один из вечно прячущихся в засаде полицейских автомобилей преградил нам путь. Майкл сбросил скорость, остановил машину и выключил двигатель. Порыв пустынного ветра сотряс автомобиль.
— Шейн!
— Да?
— Он опасен.
— Знаю.
— Я не могу просто спустить это на тормозах. Ты же видел…
— Видел, — подтвердил я. — Знаю.
«Однако он по-прежнему мой отец, — захныкал маленький, испуганный малыш внутри меня. — Он все, что у меня осталось».
— И что ты хочешь, чтобы я им сказал?
Глаза Майкла снова стали голубыми, но он все еще был бледен, словно призрак. Я ведь вылил на землю всю его кровь. При виде ожогов на запястьях и ладонях друга у меня сводило живот.
— Скажи им правду, — ответил я. Если вампиры Морганвилля схватят моего отца прежде, чем он уберется отсюда к черту, он умрет ужасной смертью, которую, видит бог, скорее всего, заслужил. — Просто дай ему пять минут, Майкл. Всего пять минут.
Друг пристально смотрел на меня, и я не мог сказать, что творится у него в голове. Я знал его большую часть своей жизни, однако в это затянувшееся мгновенье он казался мне практически таким же незнакомцем, как и отец.
Коп в форме подошел к окну со стороны водителя и постучал. Майкл опустил стекло. Полицейский не ожидал, что за рулем окажется вампир; я буквально видел, как он спешно мысленно редактирует резкие слова, которые собирался произнести.
— Слегка превышаете скорость, сэр, — в конце концов пробормотал он. — Что-то произошло?
Майкл посмотрел на ожоги на своих запястьях, на порезы на предплечьях.
— Да. Мне требуется срочная медицинская помощь.
И рухнул вперед, на рулевое колесо. Коп вскрикнул и включил рацию. Я потянулся к Майклу и помог ему откинуться на спинку сиденья. Не открывая глаз, он пробормотал:
— Ты хотел пять минут.
— Я не рассчитывал на помощь лучшего актера вспомогательного состава! — прошептал я в ответ.
На протяжении пяти минут Майкл талантливо разыгрывал сценку «вампир в коме», а потом якобы очнулся и заверил копа, а также прибывших на машине «скорой помощи» медиков, что с ним уже все в порядке.
После чего рассказал им о моем папе.
В заброшенном доме обнаружился Джером — мертвый больше, чем когда бы то ни было, со стрелой с серебряным наконечником в голове. Рядом с ним лежала книга «Волшебник из страны Оз».
И никаких признаков Фрэнка Коллинза.
Позже той же ночью, около полуночи, мы с Майклом сидели на ступеньках нашего дома. Я приканчивал бутылку запрещенного пива, он с жадностью допивал шестую бутылку крови, чего я изо всех сил не замечал. Одной рукой он обнимал Еву, которая весь вечер безостановочно, с пулеметной скоростью обстреливала нас вопросами, но в конце концов иссякла, успокоилась и сонно привалилась к Майклу.
Ну, она иссякла еще не совсем.
— Послушай! — Она посмотрела на Майкла большими глазами, густо подведенными черным. — Серьезно! Как это можно возвращать к жизни мертвых парней с помощью вампирской крови? Что-то не стыкуется.
Майкл чуть ни подавился своим напитком.
— Вампирской крови? Черт, Ева!
Ее улыбка угасла.
— Если бы я не смеялась, то вопила бы.
— Понимаю. — Он обнял ее. — Но все кончилось.
Рядом со мной тихо сидела Клер. Она ничего не пила — мы бы и не позволили, ведь ей всего шестнадцать — и почти все время молчала. На меня она не смотрела — ее взгляд был устремлен в ночь.
— Он вернется, — в конце концов сказала она. — Твой папа не из тех, кто сдается, правда?
Мы с Майклом обменялись взглядами.
— Да, — ответил я. — Скорее всего, да. Однако пройдет много времени, прежде чем он снова будет готов действовать. Он рассчитывал на мою помощь, чтобы развязать свою войну, но попытка провалилась, а его время, как он сам сказал, подходит к концу. Ему придется разработать совсем новый план.
Клер вздохнула и взяла меня под руку.
— Он его придумает.
— Ему придется делать это без меня.
Я поцеловал волосы на ее мягкой, теплой макушке.
— Я рада, — сказала она. — Ты заслуживаешь чего-то получше.
— Информационное сообщение, — ответил я. — У меня уже имеется кое-что получше. Прямо здесь и сейчас.
Мы с Майклом чокнулись и выпили за то, что будем жить.
И неважно, как долго. Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
Я все поняла сразу, как только его увидела. Да и любой понял бы. Фильмы и книги настолько хорошо познакомили нас с природой и обычаями Вампиров (умышленно с заглавной буквы), что мы не только можем, но и должны заметить и узнать представителя этой расы за пару сотен шагов. И пойти за заостренным колом…
Или, пожалуй, нет…
Меня отправил туда, то есть убедил посетить октябрьский бал в Реконструкторском особняке, мой отец Энтони. Он сказал, цитирую: «Думаю, тебе там будет интересно».
— Почему? — потребовала объяснений я, поскольку отнюдь не так собиралась провести первые пять дней месяца.
— Потому что в мире полно людей вроде Кокерстонов. Если хочешь, Лел, считай это заключительной частью своего образования. Ты узнаешь, как они тикают.
— Тикают? — уточнила я. — В смысле, как часы или как бомба?
— В обоих смыслах, — ответил мой элегантный, очаровательный и безмерно раздражающий отец.
Октябрь — закат года. Пора пламенеющей, опадающей листвы, туманов и мечтаний, перед кануном Дня Всех Святых и приходом зимы. У меня были собственные планы, но — сами видите. Папа знает лучше. (Вся беда в том, что, насколько я могу судить, так оно обычно и есть.)
И вот я приняла приглашение Кокерстонов, собрала вещи, поездом доехала до станции Чакатти, а затем взяла такси, за рулем которого сидел крайне очаровательный тип, по виду, манерам и разговору вылитый тираннозавр реке (я не вру), принявший жизнерадостный псевдочеловеческий облик.
Я прозвала замок Реконструкторским особняком с самого начала — с того момента, как прочла в газете, что хозяева вывезли откуда-то из Восточной Европы целое здание, огромный старый дом, похожий на крепость, и теперь восстанавливают его по камешку на новом месте, на просторном, поросшем деревьями лугу неподалеку от небольшого городка Чакатти. Кокерстоны явно весьма состоятельны. Около двадцати лет назад один из них выиграл в лотерею. Я видела их фотографии. Мне действительно не хотелось ехать, но я noехала, поскольку Энтони решил, что мне следует это сделать.
На случай, если в моем рассказе отец выглядит чудовищным манипулятором, я должна заявить здесь и сейчас — это прямо противоположно тому, каков он на самом деле. Как я уже говорила, просто кажется, что он знает… все обо всем. Но с другой стороны, это очень недалеко от истины.
Меня зовут Лелистра. Это имя часто встречается в нашей семье, но друзья обычно обращаются ко мне Лел. Зовите меня Лел, хорошо?
— О! Тебе стоило позвонить — мы прислали бы за тобой машину! Ты ведь Лелистра? Какое очаровательное имя! О, нам бы и в голову не пришло обрезать его до «Лел»!
Вот так они, Кокерстоны, меня и приветствовали. Бесчисленное семейство, только отца им не хватает. Наверное, сбежал — уж я бы на его месте непременно сбежала. Скалящиеся загорелые сыновья и скалящиеся дочери, напудренные до белизны, и громогласные тетушки, и дядюшка, похожий на мрачного демонического Билла (его так и зовут), и мать, миссис Кокерстон, или Ариадна, как мне велено было ее называть. Ей уже исполнилось шестьдесят, но во всех отношениях она скорее напоминает пятнадцатилетнюю. При виде нее даже я ощутила безотлагательную потребность присмотреть за ней, отогнать ее подальше от коктейлей — ей еще слишком рано их даже пробовать — и, возможно, представить какому-нибудь моложавому старичку.
На крыльях беспокойства я взлетела вверх по лестнице и приземлилась на ковер в ослепительно-белой спальне с кроватью, не уступающей размерами бейсбольному полю.
Я попыталась дозвониться до Энтони, но он ловко укрылся на деловой встрече. Тогда я оставила ему сообщение: «Папа, я собираюсь тебя убить».
Позвольте, я опишу вам Реконструкторский замок.
Это устремленная вверх тысяча футов угольно-синего камня, с башнями, сводами, балконами, террасами, лестницами внутри и снаружи, похожими на застывшие ступенчатые водопады, — причем некоторые из них такие же скользкие. Стекла слегка тонированы и с внешней стороны выглядят, словно дымчатые очки. Изнутри они окрашивают дневное небо в зеленоватый, а ночное — в фиолетовый с розовыми звездами. Местность вокруг является частной собственностью и полна деревьев, озер и оленей. Поскольку на дворе октябрь, самцы всю ночь ревели в лесах и будили меня, словно пожарная сирена, примерно каждые полчаса.
Все вместе это представляло собой огромный тематический парк.
Темой, по всей видимости, являлись сами Кокерстоны или их фантазии о себе. Ощущение поддельной старины и иллюзорной древности было настолько сильным, что даже не казалось смешным.
И всем гостям пришлось облачиться в одежду, которую нам выдали хозяева: женщинам — в ниспадающие платья, мужчинам — в костюмы готического стиля, ничего позднее 1880-го или ранее 1694-го. Все вместе мы напоминали беженцев из рухнувшей киностудии, и этот дом очень для нас подходил.
Прошло два дня и две ночи, полных рева.
В день бала все или, по крайней мере, молодежь были вынуждены провести целое утро и послеполуденные часы в горячих ваннах, подвергаясь массажу, умащению кремами, педикюру и маникюру, завершившихся мытьем головы и причесыванием — словно кошки перед выставкой. Затем пришло время облачения в наряды, самые экстравагантные из тех, что нам пришлось здесь носить.
Я зевала без перерыва, возлагая вину за это на вопли неугомонных оленей, не дававших мне спать.
Платье, выбранное для меня Ариадной, оказалось белым. Как она отметила: «Превосходно смотрится с твоими чудными светлыми волосами». Волосы у меня такие от природы, но парикмахер каким-то образом заставил их побледнеть еще сильнее — напугал, наверное. И кожа у меня тоже белая. Я люблю солнце, но загар на нее не ложится. В белом платье я растворилась, совершенно ненамеренно, превратившись в своего рода гипсовую статую без особых примет, за исключением глаз, которые у меня, хвала Господу, темно-серого цвета.
«Мне стоит появиться, — решила я, — поиграть в их глупые игры, протанцевать несколько менуэтов и вальсов — что-либо более современное сюда не допустят — и изящно ретироваться, как только получится, а позже утверждать, что я оставалась там до самого конца».
Мне неплохо удаются такого рода штуки. То ли помогает эгоистичный инстинкт самосохранения, то ли моя более покладистая сторона не желает кого-то оскорбить или задеть. Понятия не имею, да меня это и не волнует. Главное, это работает: я исчезаю, остальные не огорчаются.
Так что я спустилась по скользкой, как стекло, лестнице и вошла в бальный зал, похожий на вывернутый наизнанку свадебный торт — кругом все сахарная глазурь и позолота, с виноградными гроздьями канделябров. И огляделась.
Вот тогда-то я его и увидела. И узнала. Или, скорее, поняла, что он такое.
Снизу вверх по позвоночнику пробежало то особенное колкое электричество, что становится заметным на кошке, когда ее мех встает дыбом.
Как нарочно, мимо прошествовала Ариадна.
— Кто это? — будто невзначай спросила я. — Мне нравится этот костюм.
— Да, разве он не великолепен? Но, не сомневаюсь, ты отметила, что он и сам весьма привлекателен, — с воодушевлением набросилась на меня она.
— Да, — спокойно ответила я. — Довольно правильные черты лица.
— И превосходное мужское тело. Сильное, как у танцора. А его волосы…
— Они действительно такие длинные, или это парик?
— Нет. Все его собственные. Только обычно Ангел собирает их в хвост. Как романтично он смотрится, не находишь? Я не удивлена, что ты обратила на него внимание. Но должна предостеречь тебя, Лелистра, он холоден, словно снег. Холоден, словно… — Она принялась подыскивать еще более криогенное существительное.
— Словно очень холодный снег, — услужливо предложила я.
— Ну, мм… да. Холоднейший из холодного снега. Все мы отчасти сходим по нему с ума, и две мои дочери им увлечены, но он всего лишь неизменно любезен. Но с другой стороны, Ангел ведь сопровождает кинозвезд. Вечно нарасхват. Он прибыл лишь час назад.
— Вот как!
— Ему самому столько раз предлагали роли…
— Но он всякий раз холодно и любезно отказывался, — закончила я.
Я постаралась, чтобы в моем голосе не было ни капли раздражения. Разумеется, он не стал бы сниматься ни в каком фильме. Стоило лишь взглянуть на него, чтобы понять: рассвет ни за что не застанет его бодрствующим, а палящее солнце — вне укрытия.
Он был Вампиром.
Потом кто-то окликнул Ариадну, и она уплыла прочь по морю людей, танцующих польку.
Ангелу — что за воодушевляющее имя! — могло быть сколько угодно лет, от двадцати до шестисот. Или даже больше, но выглядел он примерно на двадцать два. Его волосы были черны, словно он искупал их в ночи, царившей за стенами дома, а глаза еще чернее. Он был бледен, даже бледнее меня, но без помощи каких-либо косметических средств. Лицо его выглядело привлекательным — нет, прекрасным — и жестоким. Такую маску он, очевидно, носил, чтобы заставить нас держаться поодаль, а в тех, кто решится приблизиться, вдохнуть робость и почтение на все то время, пока он выбирает себе жертву на эту ночь, а может, и на все выходные. Едва ли больше, поскольку вполне очевидно, что он никого еще не убил, полностью выпив кровь. Он мог заставить своих подружек молчать или попросту забыть о случившемся, но, разумеется, если бы ни одна из них не вернулась домой, это не прошло бы незамеченным. Надетый на нем затейливый костюм мог бы принадлежать европейскому дворянину восемнадцатого века — весь черный, вышитый, высокие черные сапоги сияют узором из стальных перьев, а камзол — пышными кружевными манжетами чистейшей снежной белизны, вероятно подобранными сообразно его манере держаться. Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.
Я подумала, что мне следовало знать о его присутствии, меня должны были предупредить. Возможно, я даже слишком разволновалась из-за того, что мне никто ничего не сказал. Но несмотря на негодование, я все же решила задержаться. А что, если остальные попросту ни о чем не догадываются? Казалось, они считали, что он привлекает повышенное внимание всего лишь за счет своей внешности. А ведь даже если собрать его волосы в хвост, а на него надеть джинсы и бейсболку, прославляющую «Стрелы Чакатти», — можно ведь предположить, что время от времени, пусть и исключительно после заката, его замечают в повседневной одежде, — все равно он будет выделяться в толпе, словно орел на голубятне.
Я не стыжусь того, что сделала дальше, — это было мое право и мой долг. Пусть все остальные слепы, но только не я! О нет, я ничуть не похожа на доблестного охотника на вампиров. Простите, если вы надеялись, что сюжет будет развиваться в этом направлении. Я всего лишь любопытная восемнадцатилетняя женщина, которая порой — ладно, зачастую (спасибо тебе, папа) — берет на себя многовато и ненавидит проигрывать, если уж приняла вызов. Так что, ну… Читатель, я последовала за ним.
Позади на скользкой как лед танцплощадке тысяча ног топала, подпрыгивала и спотыкалась, оркестр играл, канделябры сияли.
А я кралась, словно пантера — ну хорошо, белая пантера, — сквозь толпу, шпионя за нечестивым господином Ангелом, чьей фамилии, похоже, не знал никто — я расспрашивала о нем то здесь, то там.
Поначалу он танцевал вальс с оцепеневшей девицей, едва не падавшей в обморок. Правда, она совершенно пришла в себя после того, как он оставил ее ради другой. В течение этого вечера я еще неоднократно натыкалась на расстроенных барышень, кипящих от злости, или вздыхающих, или даже рыдающих — или строящих планы, как заманить его обратно.
За десять танцев он показал себя довольно разборчивым кавалером, сменив около десятка партнерш. Пусть эти девицы ни о чем не догадывались, но все же им повезло, раз не они оказались избраны им для ночного пиршества.
Я отметила, что танцует он просто потрясающе. Мимоходом задумалась, окажется ли он столь же хорош в клубе, и решила, что да, поскольку весь род вампиров просто обречен сохранять изящество в любых обстоятельствах. Это их неотъемлемое свойство.
Он так и не сумел обнаружить мою слежку — я позаботилась об этом. Я уже говорила, что мне хорошо удается создать иллюзию моего присутствия там, где меня на самом деле нет, — и наоборот. Но время от времени он оглядывался, и порой на долю секунды казалось, что он слегка обеспокоен. Он был Вампиром и чувствовал, что кто-то идет по его следу. Но также я видела, что на самом деле он не верит в такую возможность. Его бросающееся в глаза сходство с типичным кровососом служило отличной маскировкой. Он походил на актера в роли исчадия ночи и хотел убедить всех, что так оно и есть. Настоящий вампир остриг бы волосы, оделся в лохмотья и держался в тени.
И так продолжалось около двух часов — он сверкал в центре сцены, я незаметно преследовала его.
А затем он нашел ее.
Я была ошеломлена, но ненадолго. Она великолепно выглядела и бросалась в глаза — безупречно одетая, накрашенная, в ореоле сияющих золотых волос. Идеальный выбор. Она полагала себя звездой вечера и убедила в том же многих окружающих. Так что мало кто усомнится в том, что он тоже так решил.
Под обстрелом уже примерно семидесяти с лишним растерянных и ревнивых взглядов он непринужденно увлек жертву прочь с танцевальной площадки, и вскоре они истаяли на очередном пролете скользких лестниц, ведущих вниз и наружу, за бархатным занавесом ночи.
Выслеживать их дальше в моем блестящем и мерцающем наряде оказалось куда труднее, поскольку темнота остается темнотой, даже если над озером восходит месяц. Но все же и здесь мне удавалось прятаться. У меня был к этому врожденный талант, но Энтони научил меня притворяться бликом лунного света в зарослях кустов, белой ланью, метнувшейся от дерева к дереву, — да попросту обманом зрения. И сейчас все эти навыки мне очень пригодились.
Эти двое оказались довольно-таки неоригинальны в выборе места для отдыха. Но если в вашем распоряжении находится огромное озеро, похожее на полированный серебряный поднос, а со всех сторон окружает темнота, вам неминуемо придется устроиться где-то на их границе. А это, по-видимому, подразумевает, что Вампир Ангел — романтическая натура. Должно быть, избранная легенда впечатляла и его самого.
Некоторое время я наблюдала за парочкой, сидящей на скамье у кромки воды. Они беседовали: он говорил тихо, но она обладала голоском высоким и пронзительным, так что до меня время от времени долетало что-то вроде: «Ух ты!» или «И что ты тогда сделал?» Его слова я тоже могла разобрать — у меня отличный слух, — но все это напоминало диалог из фильма — очень приличного и высокоморального. Он рассказывал ей о своей суровой жизни, о романе, который он хотел бы написать, и время от времени цитировал стихи Байрона или Китса. Большинство парней поступает примерно так, но получается у них довольно жалко, в то время как в его устах весь этот романтический бред производил впечатление, не переставая, однако, быть всего лишь спектаклем для дурочки. Он исполнял роль Вампира в пьесе, которую сам же и написал, не без таланта, надо признать. Я гадала, не простирается ли его увлечение своей ролью до того, что он днем спит в гробу — уютном, комфортном, с хрустальным бокалом питьевой воды под рукой…
А затем — довольно неожиданно, поскольку я почему-то не сумела предсказать, когда именно это произойдет, хотя и знала, что это неизбежно, — он склонился к ней.
«Она что, и правда настолько тупа и полагает, что это окажется всего лишь поцелуем?» — подумала я.
Разумеется, сама идея вампиров очень романтична. Но только до тех пор, пока вы не задумаетесь о том, что они в действительности делают. Они кусают вас, а это, если происходит вопреки вашим желаниям и ожиданиям, является физическим насилием. А затем они крадут вашу кровь, что, в свою очередь, является воровством, опять же если только вы сами искренне не желали их накормить собой. И кем в таком случае предстает совершающий все это вампир? Грабителем, не побоюсь этого слова.
Когда он подался к ней, я тоже сорвалась с места, бросилась вперед и метнулась к ним, белая, словно ванильное мороженое. Я постаралась верещать еще выше и пронзительнее, чем она, хотя это и потребовало некоторых усилий.
— О, привет! Я вам помешала? Простите! Но я заблудилась — это же такое громадное имение, вы не находите? О, вы не возражаете, если я присяду на вашу скамейку? Я блуждаю по округе уже больше часа. Да где же этот замок? Никогда бы не подумала, что можно потерять такую огромную штуковину, но…
И я плюхнулась на сиденье, вздохнув, словно женщина, которая нашла себе местечко и собирается остаться здесь надолго.
Они оба ошарашенно глазели на меня. Она вдобавок выглядела еще и разъяренной, а он — скорее так, словно только что нашел ответ на давно мучивший его вопрос. И несомненно, найденный ответ звучал так: «Да! Именно эта гипсовая особа и преследовала меня!»
Я помолчала несколько мгновений, но ни он, ни она не заговорили. Кто угодно на моем месте уже уловил бы, сколько бы миль в толщину ни была его кожа, что «месье и мадемуазель» желают остаться наедине, — но только не мой персонаж.
— А что вы думаете про бал? — искрясь воодушевлением, осведомилась у них я. — Разве он не божествен?
— Тогда почему бы, — протянул он низким, мрачным, устрашающим тоном, — вам не вернуться туда?
Его терзало искушение выглянуть из-под маски.
— Видите ли, я же только что сказала, — ответила я, — я заблудилась.
— Сомневаюсь, — заметил он. — Если вы подниметесь по этой дорожке, той самой, по которой только что спустились, то, полагаю, увидите дом. Вы не сможете его не заметить.
— О, в самом деле? — Я в удивлении разинула рот.
Златовласая девица тут же вцепилась ему в руку так, что он на миг сердито нахмурился. Но она сама оказалась настолько тупой, что даже не заметила, каким пугающим сделалось выражение его лица.
— Ну же, Анг, — сердито потребовала она, и в ее устах его имя прозвучало похожим на слово «шланг», — давай просто уйдем отсюда.
И тут из леса, примерно в двадцати футах дальше по берегу, горделиво выступил олень. Сперва он двигался бесшумно, но потом раздался оглушительный треск и шелест, когда ветви подались под напором его шикарных рогов, залитых серебром лунного света. Его глаза полыхнули зеленью — и он взревел.
Даже издали этот звук весьма впечатлял, вблизи же мог вызвать совершеннейшую панику. Во всяком случае, я на это надеялась, когда мысленно упрашивала оленя — хоть какого-нибудь — выйти к нам из леса. И на мой зов откликнулось прямо-таки первоклассное животное. Златовласка вскочила на ноги — ее глаза полыхнули безумием, волосы встали дыбом, и она с оглушительным визгом обратилась в бегство. Бросив нас, в том числе и его, она метнулась прочь по берегу, а затем скрылась в лесу.
Он, разумеется, не шелохнулся.
Я тоже.
Олень фыркнул шикарным римским носом, разок ударил копытом по траве, будто намекая: «За тобой должок, Лел», затем развернулся и неторопливо скрылся в тенях.
— Значит, вы и на это способны, — заговорил он.
— Прошу прощения?
Он глубоко вздохнул, встал и повернулся ко мне элегантной черной бархатной спиной. Его темные волосы взметнулись.
— Значит, это предрешено, — заключил он. — Вам суждено принести мне гибель.
— Э, — присвистнула я, — меня зовут Лел.
— Давайте оставим эти игры. Я знаю, что вы приговорили меня сразу же, еще там, в доме. Итак, Лел. Когда же прибудет тяжелая артиллерия?
Он снова уставился на меня зловещим взглядом, а я, к собственной досаде, обнаружила, что не была к этому готова. А стоило бы, на самом деле. Я же не полная дура вроде той Златовласки.
— Почему бы вам не сесть? — предложила я.
— И давайте все обсудим? Что ж, хорошо.
Но он остался стоять. Совсем рядом со мной. Еще я отметила, что слишком много на него смотрю, и смутилась. Но с этим я должна бы справиться, поскольку мне уже известно, какой силой он обладает, и я подготовлена, а в таком случае сила не может подействовать.
Некоторое время мы стояли в молчании. Посеребренное луной озеро сверкало, словно старинный доллар. Наконец я искоса глянула на него. Он имел вид величественный, с налетом задумчивой грусти. Затем стал просто печальным. Словно ребенок, чья собака умерла, но даже десять лет спустя он так и не забыл, — как никогда не забывают тех, кого любят. Что-то в таком роде.
— Следует ли мне рассказать, как вышло… что я стал тем, кем являюсь? — в конце концов сказал он.
Я уже слышала большую часть того, что, вероятно, составляло его образ, но к этому он теперь добавил нечто, не имеющее никакого отношения к вампирам, но касающееся древней вражды и некоего малодостоверного «проклятия предков». Он родился на юго-западе Франции, в горной области. Его семья была из знати, потерявшей все еще в тысяча семьсот девяностых. Он бежал от родных и теперь снимает комнату здесь, в захолустном Чакатти, писал книги, но обнищал и подрабатывает по ночам официантом или заправщиком. И разумеется, вся эта смесь вампирской драмы и современной рутины являлась полнейшим вздором — как сказал бы папа.
— Ваша семья состоятельна, возможно, как-то связанна с крупными предприятиями, — отважилась я на догадку. — Они живут здесь, и здесь же вы и родились. Вы получили хорошее образование, поступили в первоклассный колледж, но бросили учебу, обнаружив свое истинное… как бы это сказать, — призвание? Тем не менее ваша семья поддерживает вас финансово, поскольку вы сообщили им, что самостоятельно постигаете ремесло писателя.
Он бросил на меня краткий сердитый взгляд.
— Неплохо. На самом деле я получил наследство и мне хватает на жизнь. Наследство от тетушки. Ее всегда считали сумасшедшей, но она была… тем же, что и я. Она была…
— Вампиром, — подсказала я.
— Я вынужден предположить, — заметил он, разминая ладони (возможно, приготовляясь меня душить), — что вы не верите в существование вампиров. То есть в мифическом смысле. Вы просто считаете меня опасным.
— И снова неверно. Я знаю, что вампиры вполне реальны. И я знаю, господин Ангел, что вы, несомненно, относитесь к их числу.
— Обычно люди считают, что это всего лишь фантазия.
Я пристально уставилась на озеро. Его вид мешал мне сосредоточиться.
— В данном случае кое-что и впрямь относится к миру фантазий, — ответила я, порадовавшись собственному сухому тону. — Ваши представления о том, что значит быть вампиром, совершенно неверны и фантастичны.
— Вампиры — это некое тайное общество, доступ куда открыт лишь немногим, — торжественно объявил он.
— Нет. Честно говоря, нечто прямо противоположное.
Он обернулся, и я почувствовала на себе его пристальный взгляд. Это было захватывающее ощущение, но я не позволила себе ему поддаться.
— Вам нужно кое с кем побеседовать, — сообщила я, обращаясь к озеру. — Если с вами все настолько наперекосяк, как я полагаю, то вам понадобится помощь.
— Может, вы оставите эту ерунду с «господином» — сколько, по-вашему, мне лет?
— Может быть, и тысяча. Но никаких шуток. Это все всерьез. Если хотите, я могу помочь вам встать на дорогу к спасению, просто задав девять прямых вопросов. Все, что вам понадобится, это отвечать, причем честно.
Наконец наши глаза встретились.
Я думала… что бы я там ни думала, все мои мысли ухнули в огромную золотую пустоту. Но голос, к моему облегчению, прорезался снова, и не сиплый и писклявый, а сухой, как пережаренный тост. Это был мой самый деловой тон, и именно им я и задала эти девять вопросов.
— Первый вопрос: вы отражаетесь в зеркалах или других отражающих поверхностях?
— Я больше в них не смотрю, но, очевидно, нет. Я нежить. Моей души — или чего там еще — больше нет. Так что никаких отражений. Той ночью, когда я это понял, я выбросил все зеркала. И научился бриться на ощупь. У меня неплохо получается: вероятно, эта ловкость — тоже часть моих новых способностей. Такая же, как умение словно исчезать даже на пустом тротуаре… Что-то в этом роде.
— Ладно. Второй вопрос. Выходите ли вы на улицу днем?
— Вы смеетесь надо мной. О чем вы вообще думаете? Я что, похож на обгорелый остов? Да, однажды я допустил ошибку. Прошлой зимой. Я оставался на ярком дневном свету ровно полчаса. Весь покрылся волдырями, даже под одеждой. Мне пришлось прятаться три ночи. Моя кожа местами просто облезла клочьями. Нет. Я не выхожу на улицу при свете солнца. Закат — вот заря для таких, как я.
— Вопрос третий: сколько вам лет?
— Этой осенью исполнится двадцать два. По сути, на будущей неделе. Полагаю, я буду жить вечно, но началось это у меня примерно шестнадцать месяцев назад.
— Вопрос четвертый…
— Погодите минутку…
— Вопрос четвертый…
Я подождала, но он не стал перебивать меня снова. Только смотрел этими скорбными темными глазами.
— Вы добываете и пьете человеческую кровь? Насыщаетесь ею?
— Да. Вы уже знаете, поскольку именно этому только что помешали — добыть и выпить кровь, чтобы насытиться ею.
— Вопрос пятый…
Он вздохнул — ничего более.
— Вы едите или пьете что-либо кроме этого?
— Нет. О, вода годится — или бокал вина. Даже пиво или лимонад. Похоже, жидкости вполне усваиваются. Больше ни на что я не отваживаюсь.
— Так что ваша последняя настоящая трапеза происходила…
— Шестнадцать месяцев назад. И меня сразу же вырвало.
— Значит, кровь — ваше единственное пропитание. Что подводит нас к шестому вопросу: как часто вы это делаете?
— Раз в неделю — это в среднем. Я могу продержаться без крови месяц, если придется, но когда я воздерживаюсь — я только о ней и способен думать.
— Похоже на развлечения с так называемыми рекреационными наркотиками?
— Понятия не имею, — холодно отрезал он. — Никогда их не пробовал.
— Прекрасно. Вопрос седьмой: вы меняете облик? Я имею в виду, способны ли вы казаться чем-то иным, скажем, животным или даже неодушевленным предметом?
— Да, — ответил он почти смущенно, как если бы хвастался, сам того не желая. — Главным образом я принимаю облик волка. Но однажды я… я вроде как превратился в телефонную будку.
Я расхохоталась — ничего не могла поделать.
— А кто-нибудь пытался… зайти внутрь и позвонить?
Он усмехнулся. О, усмешка у него тоже оказалась красивой.
— Да. Но ему не удалось открыть дверь.
— Вопрос восьмой: доводилось вам когда-нибудь убивать, Ангел? — Я вернула нас в суровую реальность.
— Боже мой, нет. Нет. Я не… я осторожен. Достаточно плохо уже быть… тем, чем я являюсь. Я не хочу становиться еще и убийцей.
Точно не знаю, когда именно я встала со скамейки, но теперь мы уже оба стояли.
— Тогда вопрос девятый, — сообщила я. — И последний. Как вы узнали, что стали вампиром?
— Как я?.. Послушайте, я и прежде подозревал, что мы, то есть вся моя семья, предрасположены к этому генетически. Я думаю, что дело именно в генах. Как в некоторых семьях по наследству передаются рыжие волосы или какая-нибудь особенная аллергия… Я знаю, как это обычно бывает в книгах и фильмах. Кто-нибудь делает это с тобой, пьет твою кровь и превращает тебя в вампира, в себе подобного. Ничего такого не было. Я говорил, моя тетя… я догадался, что она… она была вампиром. Просто со стороны казалось, что она сумасшедшая. И любая ее странность списывалась на это: боязнь солнечного света, отказ от еды, все такое. К тому времени, как я все это связал, она уже была два года как мертва. И она оставила мне наследство, как будто знала, что я окажусь таким же. И вот я все это сопоставил, но поначалу не поверил. Я говорил, я хочу — то есть хотел стать писателем. Поэтому я начал писать об этом, о моей жизни, какой она была бы, окажись я вампиром. Я пытался в этом разобраться.
Затем на какой-то вечеринке в Манхэттене я встретил девушку. В одном журнале она прочла мой довольно мрачный рассказ и захотела разыграть его со мной по ролям. Я испугался, но когда я испуган — мне просто приходится сделать то, чего я боюсь, чтобы доказать самому себе, что я это могу. И мы это сделали. Я не причинил ей вреда. Мне важно, чтобы вы это поняли. Она наслаждалась каждой минутой, и потом мне было действительно непросто избавиться от нее. Но для меня что-то переменилось. Когда я выпил крови, я как будто… — он помедлил, рассматривая озеро и луну, — как будто нашел что-то в себе самом, встретился с тем, кто я есть в действительности. И я оказался вовсе не тем, кем всегда себя считал. Оказался кем-то не так чтобы лучше прежнего, но более уместным в этой жизни. Я вышел из квартиры, и все это: улица, город — казалось живым, и я чувствовал себя живым, как никогда прежде до той поры. Вы понимаете? Я не могу этого объяснить. Я умею писать слова, использовать их, заставлять их работать. Но в этом случае я не могу подобрать слов. Как будто я вышел наружу — не из комнаты, а из темной пещеры. Весь мой мир был лишь пещерой — но теперь зажегся свет, и истинный мир окружал меня снаружи и был внутри меня. И это теперь навсегда.
Итак, я ответил на все ваши вопросы, и теперь, полагаю, ваш замечательный отец и его люди прибудут и прикончат меня. Верно, Лел? Вот только это имя на карточке все же ложное. Лишь это меня озадачивает. Не должно ли там стоять Энтони Ван Хельсинг?
Я покачала головой.
— О нет, определенно не должно. Там, на карточке, наша фамилия. И моя тоже.
Он смотрел на меня с недоумением, и в облике его сквозили печаль и готовность встретить некую ужасную и кровавую вампирскую смерть — он уже будто видел все эти заостренные колья, селян с пылающими факелами, намеренных сжечь его заживо.
Должно быть, именно поэтому мне сразу же захотелось защитить его и крепко обнять.
Но, как бы там ни было, он тут же рассмеялся снова — совершенно иным, бархатистым смехом — и исчез. Вместо него передо мной очутился крупный черный волк, ростом с мастифа, и глаза его горели, словно рубины. Казалось, волк тоже смеется. Но в следующую же секунду он уже отпрыгнул прочь, метнулся вдоль берега озера и скрылся между деревьев.
И каков мой следующий ход? Я осталась стоять на месте, чертыхаясь про себя.
Я не сомневалась, что направляется он не в дом и не в город. Он не просто сбросил человеческий облик — он исчез из жизни каждого, кто знал его в последнее время. Не сомневаюсь, что он рассказал мне чистую правду, а я своими искусными уловками загнала его в угол и все испортила. Я его потеряла. И хуже того, из-за меня он сам потерял единственный шанс жить свободно и благополучно в этом безумном мире, который он как следует разглядел лишь шестнадцать месяцев назад. Ох, Лел! Умная, хитрая, самодовольная, всезнающая — бестолковая чертова тупица Лел.
Мой отец — врач. Он имеет дело с болезнями души и тела. Пациенты его бесконечно разнообразны. Он действительно мастер своего дела.
По его собственным словам, он занялся этой работой после того, как сумел вылечить себя самого и своего родственника от довольно-таки тяжелого, пагубного психического заболевания. Его имя, причем настоящее, — тема для отдельного разговора, но, как оказалось, оно чаще вызывает веселое изумление, чем выдает истину. Это похоже на ту штуку с маскировкой, о которой я уже упоминала.
Вампиризм — не болезнь. Это не одержимость, не злое заклятие и не происки дьявола. Это очередная ступень на пути эволюции, поскольку человек как вид эволюционировал, и процесс продолжается. Супермен, Бэтмен — они уже среди нас. Если они не торопятся заявить о себе вслух — станете ли вы их винить? Вампиры, или те, кого стали называть вампирами (слово, кажется, пришло к нам из древнетюркских языков и означает что-то вроде колдуна), — еще одна разновидность этой эволюционирующей сверхрасы, о представителях которой мы читаем в книгах и смотрим в кино, но едва ли ожидаем обнаружить их рядом с собой в вагоне метро.
Вампиры таковы: они взрослеют, но очень долго остаются молодыми — порой веками. Они не нуждаются в еде и питье, хотя могут понемногу есть и пить, если захотят. Вкус чужой крови может вызвать у них осознание себя и своей сущности, но только потому, что они уже приняли эту мысль. То есть они считают, что так будет, и так оно происходит. И, по сути, если им удается осознать правду без насилия и грабежа, они осознают ее лучше и полнее, к тому же с куда меньшим ущербом для себя самих. Представьте себе это так: они алчут крови лишь потому, что в какой-то мере полагают себя вампирами. То есть пить кровь не обязательно. Необходимо лишь взглянуть правде в лицо.
Кормиться кровью или хотя бы пробовать ее для вампиров излишество. Люди не являются их естественной добычей, а кровь не составляет основной продукт питания. Ни один вампир на Земле не пьет кровь по необходимости, точно так же, как ему не нужны обычные пища или питье. Так что кровавое пиршество, столь прославленное в рассказах, ценно, если можно так выразиться, лишь тем, что иногда оказывается потрясением, помогающим им осознать себя. И, уж поверьте мне, оно также вредит им где-то на глубинном уровне. Однако, если вы не вампир, питье крови никак на вас не скажется. Я имею в виду, вы не сможете изменять облик или внезапно исчезать, не говоря уже о том, чтобы дожить до трехсот сорока девяти лет. О, и ни один вампир не способен превратить кого-то в себе подобного, просто выпив его крови. Если только, разумеется, этот кто-то изначально не был вампиром.
Так что важность крови для вампиров — по сути своей, недоразумение. Она не имеет ничего общего с питьем или пищей, с кубками, блюдами и обеденными столами всего мира. Это кровное родство — гены, как и сказал Ангел. И если вам достался этот ген, то вы вампир, создание крови. И однажды вы просыпаетесь и понимаете это. Вам уже сравнялось пятьдесят, а вы смотрите в зеркало (да, я действительно упомянула зеркало) и думаете: «Ба! Я все еще выгляжу на двадцать два. И как такое возможно?»
Потому что вампиры отражаются в зеркалах и всех остальных полированных поверхностях. И отбрасывают тени. Они даже могут провести весь день под палящим летним солнцем. Правда, никакого загара. Но дневное светило не изжарит вас, если только ваши мозги не промыты многовековой пропагандой и вы не верите, что это непременно случится.
Видите ли, все это просто психосоматическое заболевание. Оно кажется настоящим до такой степени, что вы наблюдаете все симптомы, как в случае любой психосоматической болезни. Собственные способности вампира могут обернуться против него и укрепить миф. Вампир может казаться невидимым — не замечать своего отражения в зеркале. Вы покрываетесь волдырями от солнца, находите здоровенный ящик, чтобы в нем спать, охотитесь на невинных людей и крадете у них кровь. Вы можете даже испытывать тошноту от запаха чеснока или падать в обморок при виде могущественного религиозного символа. Но это все не по-настоящему. Это происходит из-за своего рода вины. Вампир знает, что он превосходит окружающих, и это пугает его, поэтому он подсознательно пытается ограничить себя. Никто не может быть к нам более суров, чем мы сами, если уж возьмемся за дело.
С другой стороны, вампир способен жить вечно. Но вам не нужен кол или огонь, чтобы убить его. Вам под силу просто застрелить его, и никакой специальной пули не понадобится. Вампиры живут долго, но они не неуязвимы. Еще им удаются такие вещи, как, скажем, прикидываться другими существами, исчезать, иногда летать и, очевидно, призывать животных и просить их что-то для себя сделать — как, например, оленя. Мы не злоупотребляем этими талантами. Не тогда, когда понимаем, что мы такое и почему. Некоторым из нас повезло. Я выросла в частично вампирской семье. К трем годам я уже знала, кто я, а когда на десятый день рождения я обнаружила, что способна обернуться лисой, папа меня сфотографировал. Я до сих пор храню ту карточку. Да, на пленке мы тоже видны.
Мой отец выглядит удивительно молодо — своим пациентам он объясняет это тем, что принимает витамины. А его фамилия — наша общая фамилия — звучит как Дракулиан. Энтони Дракулиан и Лелистра Дракулиан. Но нет, мы не из той знаменитой ветви нашего рода, румынской, что была представлена вниманию публики в начале девятнадцатого века талантливым господином Стокером. Хотя, если проследить нашу родословную достаточно глубоко, связь найдется.
И вот, как видите, все это мне и следовало сказать несчастному красавчику Ангелу. А вместо этого я разнервничалась и все испортила.
Мне предстояло провести у Кокерстонов еще два дня, и эта перспектива показалась мне адом. Но, с другой стороны, не было особого смысла в том, чтобы сбежать к папе на два дня раньше, стеная о сокрушительном провале. Ангел ушел. Я знала, что никогда больше его не увижу, знала, что могла помочь, а вместо этого лишь сделала его жизнь еще хуже.
Один раз мне удалось дозвониться до папы, но он был занят с пациентом. О, все это может подождать до возвращения домой. В конце концов, у меня будет еще весь остаток дней, чтобы винить себя и предаваться сожалениям.
* * *
Офис Энтони расположен на другом конце города, но живем мы в большом красновато-коричневом кирпичном доме на углу Дэйла и Лэндри. Приятный район.
Я пыталась дозвониться до него по сотовому еще из поезда, но он оказался на очередном собрании. Дома никто не подошел.
Бросив сумки, я на небольшом лифте поднялась в наш садик на крыше. Он невелик, вроде гостиной на открытом воздухе. Последние розы увядали на стенах, но виноградную лозу отягощали крупные лиловые гроздья. Я сорвала несколько ягод и съела, глядя поверх перил на солнце, решающееся нырнуть, как оно это обычно делает, к западу от города.
Я никогда не чувствовала, что должна украсть чью-нибудь кровь. Как я уже говорила, мне с этим повезло. Счастливица я. Все давалось мне очень легко. Только когда умерла мама — мне как раз сравнялось пятнадцать, — это стало тяжким испытанием. Она была не такой, как мы: папа, я или мой дядя. Ей не досталось этого гена. Я знала, что они обсуждали это — как справятся, когда она сделается старше… Но этого так и не произошло, грузовик в городе об этом позаботился. Он убил ее. И мы — и я, и папа — тоже не уцелели бы на ее месте.
Небо было розовато-золотистым. Птицы носились по нему, словно закорючки небрежного почерка по листу бумаги. Город полнился шумом поездов, машин и людей, но я знала, что, когда мой отец вернется в дом, я почувствую это, как чувствовала всегда. А затем престраннейшая мысль пришла мне в голову, даже заставив выпрямиться и на миг задержать дыхание. А что, если мой отец, мой умнейший, потрясающий отец, который обычно всегда и все знает, — вдруг он знал и о том, что Ангел должен присутствовать на чудном балу Кокерстонов? Если он знал, что я разгляжу сущность Ангела и попробую что-то изменить — возможно, даже решу, что именно мне суждено спасти его от той тьмы, в которую он ступил? Если дело обстоит именно так, насколько ужаснее это будет — объяснять Энтони, что я не…
Именно тогда я уловила признак появления отца — эту его бесшумную поступь, которую я слышу всегда, и как раз за дверью внизу. А затем звук поднимающегося лифта.
Я пришла в ужас. Не из-за появления папы, а из-за того, что мне придется ему сказать. Еще ощущая на губах вкус винограда, я попыталась собраться с духом.
И он вышел на крышу. Но не Энтони.
Это был Ангел.
Я застыла.
— Э-э? — произнесла я, словно величайшая дура, достойная «Оскара» за глупость. Он усмехнулся.
Волосы он зачесал назад и собрал в длинный-предлинный черный хвост, спадающий по спине. На нем были джинсы, рубашка и легкая кожаная куртка. Но даже в таком виде, как я и предполагала, вы не могли бы не заметить, что он представляет собой нечто иное, резко отличающееся от всего окружающего, поразительное.
— Все в порядке, Лел, — сообщил он. — У меня есть ключ от двери. Ваш отец дал его мне. Он мне доверяет. А вы сможете?
Энтони доверяет лишь тем, кому действительно стоит доверять.
Но все это время я обманывала сама себя, разве нет? Дело было не только в том, что я все испортила, подвела Ангела как пациента. Я жалела саму себя и была несчастна, потому что не могла перестать о нем думать, но полагала, что потеряла его навсегда. И вот он оказался передо мной.
— А вы не рано сегодня вышли на улицу? — очень холодно заметила я. — Я имею в виду, солнце еще не зашло.
— Он, то есть Энтони, сказал: не торопитесь, но попробуйте что-нибудь изменить. Я так и делаю. Пока выхожу только через час после восхода или за час до заката. И полюбуйтесь… — Он подошел ближе, протягивая вперед сильные, изящные ладони. — Ни единого ожога.
Я сглотнула.
— Так вы теперь пациент моего отца.
— Со вчерашнего дня. И уже неплохо продвинулся.
— Да. Отлично.
С чувством неловкости я изучала пуговицы на его рубашке. Для пуговиц они выглядели вполне прилично. Лучше уж так, чем смотреть ему прямо в глаза.
— Лел, — тихо произнес он, — спасибо вам.
Тогда мне пришлось поднять взгляд. Он потянулся и бережно взял меня за руки. В его прикосновении была страсть, но не более. И в его глазах тоже что-то изменилось. Не так чтобы они утратили способность подчинять, но в них появилось нечто новое. Теперь я могла видеть Ангела — настоящего, того, кем он является на самом деле. Не того театрального вампира, а человека — не жестокого или злобного, не грабителя, ни в коем случае не глупца, возможно, богатого, храброго, да, и любезного — только желающего найти собственный путь.
— Приношу свои извинения за эту волчью выходку — за смену облика, — обратился он ко мне. — Я был… сбит с толку. Мне требовалось во всем разобраться. Как видите, я все же не потерял визитку и позвонил Энтони. Вчера мы встретились. Он отличный человек, ваш отец.
— Да, он такой.
Он все еще держал меня за руки.
— Лел, — начал он и затем, очень мягко: — Лелистра…
И впервые за всю мою жизнь это имя показалось мне чудесным, как будто я никогда прежде его не слышала.
— Лелистра, вы спасли мою шкуру. Вы спасли мой рассудок. Вы не позволили мне стать тем, к чему я никогда не стремился. И я не хочу — не могу вам чего-то обещать или о чем-то вас просить. Пока нет. Не раньше чем я пойму, что действительно стал таким, каким должен быть. Таким, как вы. Но если я сумею, тогда…
Уже сияла вся крыша: стены, лозы, гроздья винограда, кроваво-алые в закатных лучах. И в кроваво-красном свете Ангел наклонился вперед и поцеловал мои губы. Это был изумительный поцелуй, невесомый, но проникновенный. И так же мягко я ответила на него. Там, в потоке заката, алом, как кровь. Мужчина есть мужчина, но красивый мужчина - это совсем другой разговор.